Митрополит Волоколамский Иларион
Московская Духовная Семинария—1989; Московская Духовная Академия, кандидат богословия—1991; Оксфордский университет (Великобритания), доктор философии—1995; Свято-Сергиевский православный богословский институт в Париже (Франция), доктор богословия—1999; Фрибургский университет (Швейцария), приват-доцент—2005.

Труды Минской духовной академии / Труды №8, 2010 / Благословение или проклятие? Традиционные и либеральные ценности в споре между христианством и западной цивилизацией

БЛАГОСЛОВЕНИЕ ИЛИ ПРОКЛЯТИЕ? ТРАДИЦИОННЫЕ И ЛИБЕРАЛЬНЫЕ ЦЕННОСТИ В СПОРЕ МЕЖДУ ХРИСТИАНСТВОМ И ЗАПАДНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ

Доклад на Мировом общественном форуме «Диалог цивилизаций», Гавана (Куба), 27-30 марта 2005 года

Основным вопросом современного межци­вилизационного диалога является вопрос о ценностях. От ответа на него, от того, какие ценностные ориентиры будут признаны основополагающими, зависит настоящее и будущее человечества.

Вопрос о ценностях в контексте глобализации и секуляризации

Особую актуальность и особую остроту дис­куссия о ценностях приобретает в контек­сте глобализационных процессов, затрагива­ющих все более широкие слои населения во всем мире. Глобализация – процесс много­мерный, многоплановый и многоуровневый. Глобализация влияет как на мир в целом, так и на отдельные страны и регионы, как на все человеческое сообщество, так и на конкретных людей; она затрагивает поли­тику и экономику, мораль и право, науку и искусство, образование и культуру. Глоба­лизация накладывает свой отпечаток прак­тически на все сферы жизнедеятельности человека, за исключением, пожалуй, одной: религии. Только религия сегодня последова­тельно сопротивляется отчаянному натиску глобализма, вступая в неравный бой за за­щиту тех ценностей, которые она считает основополагающими и которым глобализа­ция бросает вызов. И только религия спо­собна противопоставить идеологии глоба­лизма свою систему духовно-нравственных ориентиров, основанную на многовековом опыте поколений, сформировавшихся в до- глобализационную эпоху.

В современной битве за ценности по разные стороны баррикад чаще всего оказываются люди, вдохновляющиеся религиозным идеа­лом, и те, чье мировоззрение сформирова­но секулярным гуманизмом. Мировоззренческим стержнем современной идеологии глобализма является гуманистическое пред­ставление об абсолютном достоинстве че­ловека и о наличии универсальных, «обще­человеческих» ценностей, которые должны стать основой единой мировой цивилиза­ции. Под общечеловеческими ценностями, однако, понимаются не только те духовно- нравственные установки, которые являют­ся общими для всех религий или которые равно обязательны как для религиозных, так и для нерелигиозных людей («не убий», «не укради», «не лжесвидетельствуй» и т.д.), но и многие спорные с религиозной точки зрения идеи, укорененные в либерально- гуманистической морали.

К последним относится, в частности, утверждение о «праве каждой личности на свой образ жизни, простирающемся на­столько далеко, насколько это не наносит ущерба другим»1. С точки зрения гумани­стической морали, единственным ограни­чителем свободы человека является свобода других людей: нравственно то, что не задева­ет интересы других; безнравственно то, что ущемляет их свободу. Понятие абсолютной нравственной нормы, как и понятие греха, в современной гуманистической этике во­все отсутствует. В религиозной традиции, напротив, существует представление об аб­солютном, то есть богоустановленном, нрав­ственном законе, и об отклонении от него, которое именуется грехом. С точки зрения религиозного человека, совсем не все, что не задевает непосредственно интересы других людей, является нравственно допустимым. И истинной свободой для верующего явля­ется не вседозволенность, но освобождение от греха, преодоление в себе того, что пре­пятствует духовному совершенствованию.

Современный либеральный гуманизм не случайно самым тесным образом связан с глобализацией. В его основе, как и в основе глобализационного проекта, лежит пред­ставление о собственной универсальности и безальтернативности. Разумеется, на сло­вах гуманисты признают право человека исповедовать любую религию или не ис­поведовать никакой, так как было бы не политкорректно вовсе отказывать религии в праве на существование. На деле же гу­манизм вдохновляется, прежде всего, имен­но антирелигиозным пафосом и потому стремится максимально ослабить религию, загнать ее в гетто, вытеснить из обществен­ной сферы, минимизировать ее влияние на людей, особенно на молодежь. Секулярное, светское, антицерковное и антиклерикаль­ное направление современного гуманизма очевидно. И именно потому, что гумани­стическая идеология приобретает все более яркие черты воинствующего секуляризма, конфликт между ней и религией становит­ся все более похожим на борьбу за выжи­вание – борьбу не на жизнь, а на смерть.

Эту борьбу сами либералы и гуманисты любят изображать как столкновение меж­ду – с одной стороны – устаревшим, от­жившим свой век, основанным на донауч­ных представлениях, на «метафизических и теологических спекуляциях прошлого»2 мировоззрением, и – с другой стороны – прогрессивным, научным и современным взглядом на жизнь. Данную идею они вне­дряют в умы людей через средства массовой информации и через систему государствен­ного начального, среднего и высшего образо­вания, которая в большинстве стран Запада находится в их руках. Молодежь воспитыва­ется на представлении о том, что мы живем в «постхристианскую» эпоху, что религия – удел пожилых людей, безнадежно отстав­ших от жизни. Либеральный гуманизм ак­тивно борется за сердца и умы молодых, по­лагая, что именно от их мировоззренческих установок будет зависеть исход всемирного спора о ценностях, который гуманисты пы­таются выдать за конфликт поколений.

Целый ряд политологов, историков и фило­софов основывают свои теории на представ­лении о либерализме как образе мышления и образе жизни, пришедшем на смену традиционному религиозному укладу. Типич­ным представителем такого подхода являет­ся американский ученый Френсис Фукуяма, чья историософия основана на учении Ге­геля о конце истории и ницшеанской идее «последнего человека». Полагая, что у ли­берального мировоззрения нет альтернатив, Фукуяма считает возможным игнорировать вызовы либерализму, «исходящие от всяких чокнутых мессий»3, то есть, в переводе на нормальный язык, исходящие от предста­вителей традиционных религий. Фукуяма рассматривает религию как препятствие всеобщему торжеству демократического либерализма и построению мирового госу­дарства без границ. Наиболее приемлемым для такого государства Фукуяма считает духовно-нравственный релятивизм, успеш­но внедряемый через систему образования большинства западных стран: «Современ­ное образование… освобождает людей от приверженности традиции и авторитету… Иными словами, современное образова­ние стимулирует определенные тенденции к релятивизму, то есть учению, в котором все горизонты и системы ценностей от­носительны, связаны со своими местом и временем, и никакие слова не суть истина, но отражают предубеждения или интере­сы тех, кто их произносит. Учение, кото­рое утверждает, что нет привилегированных точек зрения, очень точно подходит к же­ланию демократического человека верить, что его образ жизни не хуже и не лучше других… Последний человек в конце исто­рии знает, что незачем рисковать жизнью ради какой-то великой цели, поскольку счи­тает историю полной бесполезных битв, где люди дрались друг с другом, решая, следует ли быть христианином или мусульманином, протестантом или католиком…»4

Фукуяма с нескрываемым удовлетворени­ем пишет о том, что «либерализм укротил религию в Европе… Религия оказалась ото­двинута в сферу частной жизни – изгнана, и, кажется, более или менее навсегда, из политической жизни европейцев»5. Фукуя­ма считает, что «верования теперь больше разделяют, чем объединяют людей, потому что слишком много альтернатив. Конечно, человек может вступить в одну из многих узких общин верующих, но эти общины вряд ли будут перекрываться с его кругом общения на работе или по месту житель­ства. А когда вера станет неудобной – если родители лишат верующего субсидии или окажется, что гуру запускает лапу в кассу, – то вера просто проходит, как любая ста­дия подросткового развития»6.

Реальность, однако, свидетельствует о том, что для миллионов людей на земном шаре вера является не просто этапом взросления и не чем-либо мотивированным родитель­ской волей или наставлениями гуру, а де­лом сознательного выбора, определяющим их жизненную позицию. Для этих людей совсем не безразлично, быть ли им христи­анами или мусульманами, протестантами, православными или католиками. И многие из них готовы не только «рисковать жиз­нью ради великой цели», но, если необходи­мо, то и отдать жизнь за свою веру, как это произошло с десятками тысяч мучеников и исповедников веры в России XX века. Их подвиг, а также беспрецедентное по сво­им масштабам религиозное возрождение последних полутора десятилетий в России и других странах Восточной Европы свиде­тельствуют о том, что религиозный этап в развитии человечества отнюдь не пройден и что вера способна вдохновлять людей в наши дни, как и столетия назад.

Поэтому можно со всей определенностью утверждать, что секулярная идеология при­ходит отнюдь не на смену религиозному мировоззрению и что религиозная система ценностей будет и дальше существовать на­ряду с либерально-гуманистической. «Будет неверным интерпретировать столкновение этих двух систем ценностей как противо­стояние двух миров: старого, традиционного и современного, демократического. Если бы это было так, то противостояние двух цен­ностных систем не имело бы места – мож­но было бы говорить лишь об исторической преемственности… при которой прежние традиционные ценности трансформируют­ся в новые, соответствующие новым ми­ровым реалиям, а таковыми являются так называемые либерально-демократические ценности. Речь же идет совсем не о пре­емственности ценностей в их историческом развитии, но именно о противостоянии, до­ходящем иногда до политических, религиоз­ных и военных конфликтов»7.

Взрывоопасность сегодняшней межци­вилизационной ситуации в значительной степени обусловлена тем, что западная либерально-гуманистическая идеология, исходя из представления о собственной универсальности, навязывает себя тем лю­дям, которые воспитаны в иных духовно- нравственных традициях и имеют иные ценностные ориентиры. Эти люди видят в тотальном диктате западной идеологии угрозу своей идентичности. Ярко выражен­ный антирелигиозный окрас современного либерального гуманизма вызывает непри­ятие и отторжение тех, кто воспринима­ет норму веры как норму жизни8, т.е. тех, чье поведение религиозно мотивировано и чья духовная жизнь зиждется на религиоз­ном опыте. Речь в данном случае идет не только об индивидуумах, для которых вера является делом их собственного выбора, но и о целых нациях, культурах и циви­лизациях, сформированных под влиянием религиозного фактора. Именно на меж­национальном, межкультурном и межци­вилизационном уровне противостояние между секуляризмом и религией может перерасти в открытое столкновение.

Существует несколько вариантов религи­озного ответа на вызов тоталитарного ли­берализма и воинствующего секуляризма. Наиболее радикальный ответ дают пред­ставители крайних направлений ислама, объявивших джихад западной «постхристи­анской» цивилизации со всеми ее так на­зываемыми общечеловеческими ценностя­ми. Феномен 11 сентября не может быть понят без осмысления той реакции, кото­рую в современном исламском мире вызы­вает стремление Запада, в частности США, навязать ему свои мировоззренческие и поведенческие стандарты. Мы привыкли к заявлениям о том, что у терроризма нет ни национальности, ни вероисповедания, и ни­кто не сомневается, что основной причиной террористических актов являются неразре­шенные проблемы этнического или поли­тического характера. Но в то же время не­возможно отрицать тот факт, что наиболее агрессивные представители современного исламского терроризма вдохновляются ре­лигиозной парадигмой, воспринимая свои действия как ответ на тотальную гегемо­нию западного секулярного мышления. И до тех пор, пока Запад будет претендовать на всемирную мировоззренческую моно­полию, позиционируя свои стандарты как безальтернативные, обязательные для все­го мира и для всех народов, дамоклов меч терроризма будет продолжать висеть над всей западной цивилизацией.

Другим вариантом религиозного ответа на вызов секуляризма является попытка при­способить саму религию, включая догму и мораль, к современным либеральным стан­дартам. Таким путем пошли некоторые протестантские общины, которые в течение вот уже нескольких десятилетий целена­правленно внедряют либеральные стандар­ты в свое вероучение и церковную прак­тику. Результатом этого процесса явилось размывание догматической и нравственной основы христианства, позволяющее свя­щенникам не верить в воскресение Христа, оправдывать или венчать так называемые «однополые браки», самим вступать в та­кие браки, а богословам – переписывать Библию и создавать бесчисленные версии политкорректного христианства, ориенти­рованного на либеральные ценности. Реви­зия многовековой церковной традиции в угоду феминистическому движению приве­ ла в упомянутых общинах к введению ин­ститута женского священства, что провело дополнительную демаркационную линию между ними и представителями традици­онного христианства.

Наконец, третий вариант религиозного отве­та на секуляризм – попытка вступить с ним в мирный, неагрессивный, хотя и заведомо неравный диалог с целью достижения балан­са между либерально-демократической мо­делью западного общественного устройства и религиозным жизненным укладом. Такой путь избрали христианские Церкви, остаю­щиеся верными традиции, а именно Римско- Католическая и Православная, а также представители некоторых нехристианских религий, в частности, иудаизма, буддизма и умеренного ислама. Понимание необходи­мости диалога с церквами и религиозными общинами ширится и в кругах политиков либерально-демократической ориентации, приходящих к осознанию конфликтогенно­сти ситуации, в которой оказываются рели­гиозные общины, лишенные права на обще­ственное самовыражение. Все большее число политиков ищет контакт с религиозными лидерами, понимая, что мнение церквей и религиозных общин не следует игнорировать при выработке тех ценностей, на которых будет строиться «новый мировой порядок».

Характерным примером такого понима­ния является Европейской Союз – один из основных катализаторов интеграционных и глобализационных процессов в современном мире. По своей мировоззренческой сути Ев­ропейский Союз является секулярным сверх- государством, построенным на гуманистиче­ских принципах, унаследованных от Эпохи Просвещения. До недавнего времени по­пытки церквей и религиозных объединений наладить диалог с органами Евросоюза были почти исключительно инициативой самих этих церквей, не встречавшей какого-либо внятного ответа со стороны европейских международных организаций. Не существо­вало и по сей день не существует структу­ры, которая позволяла бы церквам вести систематический и конструктивный диалог с Евросоюзом. Однако после того, как будет принята новая европейская конституция, та­кая структура должна появиться, поскольку проект конституции предусматривает «от­крытый, транспарентный и регулярный диа­лог» Евросоюза с церквами и религиозными организациями9. Включение данного пункта в конституцию, так же как и признание того факта, что «универсальные ценности», на ко­торых строится Союз, вдохновлены «куль­турным, религиозным и гуманистическим наследием Европы»10, может открыть новые возможности для диалога между религией и светским либеральным гуманизмом.

И Римско-Католическая, и Православная Церкви обладают сегодня широкими воз­можностями для того, чтобы вести такой диалог на высоком интеллектуальном уров­не. В социальных доктринах обеих Церк­вей проблематика диалога с секулярным гуманизмом по вопросу о ценностях полу­чила глубокое и всестороннее освещение. Римско-Католическая Церковь касается этих вопросов во многих документах маги­стериума, из которых последним по време­ни является «Компендиум социальной док­трины Церкви», разработанный Папской комиссией «Justitia et Pax» и опубликован­ный в 2004 году11. В православной традиции наиболее значимым документом подобного рода являются «Основы социальной кон­цепции Русской Православной Церкви», опубликованные в 2000 году. И тот и дру­гой документы настаивают на приоритете религиозных ценностей над интересами земной жизни человека12. При этом «Ком­пендиум» признает наличие «универсальных ценностей», однако под таковыми понимает ценности, «происходящие от Откровения и от человеческого естества»13, то есть выте­кающие как из антропологических, так и из религиозных предпосылок.

Мир сегодня нуждается именно в серьез­ном и вдумчивом диалоге, а не в дальней­шем продолжении и углублении конфлик­та между религиозным и гуманистическим мировоззрениями. Этот диалог и предла­гает традиционное христианство. Оно вы­ступает не против гуманизма как такового, а против его либеральной, атеистической версии. Церковь не приемлет тот вариант гуманизма, который, по словам его твор­цов, «исключает мистику и религию»14. Атеистическому гуманизму15 Церковь противопоставляет религиозный гуманизм, основанный на духовных ценностях16. Речь идет о гуманизме, «который соответствует стандартам божественного плана любви в истории», об «интегральном и солидарном гуманизме, способном создать новый со­циальный, экономический и политический порядок, основанный на достоинстве и свободе каждого человека, который дол­жен воспитываться в мире, справедливо­сти и солидарности»17.

Ценности, перечисленные в приведенной цитате из «Компендиума социальной док­трины Церкви», вполне соответствуют тем, которые идеологами современного светского гуманизма, либерализма и глобализма опре­деляются как общечеловеческие. Церковь не отрицает эти ценности, но вкладывает в них иное содержание. Именно в различном, иногда диаметрально противоположном по­нимании таких ценностей, как достоинство и свобода человека, и заключается суть про­тивостояния между двумя гуманизмами – религиозным и атеистическим, церковным и светским, традиционным и либеральным. Представляется необходимым подробнее остановиться на этом вопросе.

Достоинство и свобода человека. Христи­анский и антихристианский гуманизм

В религиозной традиции понятия досто­инства и свободы человека напрямую вы­текают из представления о том, что чело­век имеет божественное происхождение. В библейской и христианской традициях говорится о том, что человек создан по об­разу и подобию Божию18, причем образ по­нимается как нечто изначально заложенное в человека, а подобие – как некий потен­циал, который ему надлежит реализовать. Преподобный Иоанн Дамаскин видит об­раз Божий в разумной природе человека и в наличии у него свободной воли, тогда как под подобием понимает «уподобление Богу, насколько это возможно»19. Сердцевиной восточно-христианской антропологии яв­ляется учение об обожении – всецелом уподоблении Богу, при котором человек по благодати становится тем, чем Бог является по естеству. Обожение есть цель христи­анской жизни. Оно достигается благодаря совместному творчеству, сотрудничеству, синергии Бога и человека. При этом от человека требуется добровольный и созна­тельный отказ от греха и направленность свободной воли к добродетели. Находясь на пути к богоуподоблению, человек не ли­шается свободы, однако его свободная воля приходит в гармоничное единство с волей Божией. Именно в свободной реализации человеком потенциала богоуподобления и заключается, по христианскому вероуче­нию, наивысшее достоинство человека.

Важную роль в христианской антрополо­гии играет учение о том, что изначальная богозданная природа человека подверглась тотальному искажению в результате грехо­падения. Первозданный человек не имел греховных наклонностей: его свободная воля находилась в послушании воле Божи­ей и в гармонии с ней. Однако после того как человек вкусил от «древа познания до­бра и зла», то есть опытно приобщился к злу и греху, его свободная воля оказалась перед перманентным выбором между злом и добром. В каждый конкретный момент жизни человек должен делать этот выбор, причем, для того чтобы выбор был сделан в правильную сторону, необходима созна­тельная направленность его воли к добру. Преподобный Максим Исповедник гово­рит о наличии в человеке «воли природ­ной», которая в своем естественном, перво­зданном состоянии всегда тяготеет к добру, но которая в падшем человеке может ока­заться направленной к противоестествен­ному – злу, греху и пороку. В то же время, по учению Максима, в человеке есть «воля суждения», то есть воля, присущая лично­сти и способная корректировать направ­ленность природной воли, ориентируя ее на добро и очищая от греха20. В Иисусе Христе, Который был совершенным Богом и совершенным человеком, свободная человеческая воля всегда находилась в гармо­ничном единстве с волей Божией, тогда как в обычном человеке, не достигшем свято­сти, свободная воля нередко оказывается в конфликте с божественной волей.

Таким образом, христианство, как и секу­лярный гуманизм, говорит о достоинстве и свободе человека, однако, в отличие от секулярного гуманизма, настаивает на том, что принцип свободы должен быть уравно­вешен принципом духовной и нравствен­ной ответственности человека перед Богом и людьми. Разумеется, в гуманизме понятие ответственности тоже наличествует, однако при отсутствии абсолютной нравственной нормы этот принцип означает лишь огра­ничение свободы одного человека свобо­дой других людей. Реализация потенциала свободы, с точки зрения атеистического гуманизма, есть не что иное, как беспре­пятственное осуществление человеком всех своих желаний и стремлений, за исключе­нием тех, которые препятствуют осущест­влению подобных желаний других людей, а также реализация тех его прав, которые не нарушают права других. Отсюда ре­лятивистское толкование каких бы то ни было нравственных норм, каких бы то ни было духовных ценностей. Ничто не яв­ляется нормой и ценностью само по себе, если единственным критерием оказывается свободная воля человека. Каждый человек может определять для себя ценностные ориентиры, в зависимости от своего миро­воззрения, от своих желаний, устремлений, привычек, наклонностей, и каждый человек вправе устанавливать для себя нормы пове­дения, исходя из своих собственных пред­ставлений о том, что хорошо и что плохо.

Для гармонизации и координации свобод индивидуумов в современном секулярном обществе существуют правовые нормы, дол­женствующее обеспечивать осуществление каждым человеком своих свобод без ущерба для свободы других людей. Однако конечной целью атеистического гуманизма является освобождение человека от любых внешних ограничителей его свободы, в том числе от тех нравственных норм, которые навязыва­ются человеку обществом и государством. Не случайны призывы к так называемому «планетарному гуманизму», который пред­полагает постепенное освобождение чело­вечества не только «от пут метафизики и теологии»21, но и от приверженности к цен­ностям, характерным для отдельных госу­дарств, наций и народов. Идея построения мира без государственных, культурных и цивилизационных границ была близка уже некоторым деятелям Эпохи Просвещения, однако именно сейчас, в эпоху глобализма, эта идея впервые получает возможность быть реализованной на практике. Ее осу­ществлением в равной степени озабочены лидеры мирового глобализма и активисты «планетарного гуманизма»: первые скорее по политическим и экономическим сообра­жениям, вторые – исходя из своих миро­воззренческих установок.

Корни современного секулярного гуманиз­ма следует искать в антропологическом уче­нии философов Эпохи Просвещения, кото­рые первыми в новейшей истории бросили открытый вызов христианской антрополо­гии. Просветители поставили во главу угла человеческий разум, который, как им ка­залось, может привести мир к всеобщему материальному и духовному процветанию. Вера в торжество здравого смысла, в по­зитивное содержание научно-технического прогресса, в абсолютную ценность науч­ных открытий стала краеугольным камнем философии Просвещения. Именно в эту эпоху возникло искусственное противопо­ставление науки и религии: наука стала вос­приниматься как движущая сила прогресса, а религия – точнее, христианство – как препятствие на пути к всеобщему процве­танию. Наиболее радикальные просвети­тели вообще отвергали религию и стреми­лись покончить с ней; менее радикальные признавали религию допустимой, но лишь в качестве моральной узды, необходимой для поддержания порядка в обществе. В ту эпоху впервые «столкнулись две всеобъем­лющие идеи – идея Просвещения и идея христианства, причем первая стремилась приручить и поглотить вторую»22.

Спор между просветителями и Церко­вью был не столько спором о Боге, сколь­ко спором о человеке – о его природе и назначении, о его свободе и достоин­стве. Именно антропологические предпо­сылки просветительских теорий, глубоко ошибочные с точки зрения христианства, привели к тому, что ни одна из попыток воплотить эти теории в жизнь не увен­чалась успехом. Отвергнув христианское учение о греховной поврежденности природы человека, просветители усвои­ли чрезмерно оптимистичный, по сути, полностью нереалистичный и утопичный взгляд на возможности человеческого разума. Абсолютизировав свободу чело­века, просветители недооценили ее не­гативный и разрушительный потенциал, который реализуется в том случае, если действия человека не детерминированы абсолютной нравственной нормой, а его устремления и инстинкты не подчинены высшему духовному идеалу.

Ложное представление о свободе и возмож­ностях человека, содержавшееся в мировоз­зрении эпохи Просвещения и развитое в материалистической философии XIX века, легло в основу нескольких масштабных общественно-политических проектов, ко­торые обошлись человечеству очень дорого.

Первым таким проектом была француз­ская революция, явившаяся прямым вопло­щением в жизнь учения просветителей, от которых революция унаследовала не только идеалы свободы, равенства и братства, но и негативное отношение к религии. Просве­щение бросило интеллектуальный вызов хри­стианству, а революция попыталась физиче­ски уничтожить его. «Вольтер завершал свои письма фразой: «Раздавите гадину» («Ecrasez l’infame!»), разумея церковь. Дидро объявил: «Человечество не освободится, пока послед­него короля не удавят кишками последнего попа». Руссо прибавил: «Человек родился свободным, но сегодня он в цепях». Франция вняла призывам бумагомарателей. Монархия рухнула. Людовик XVI, Мария Антуанетта и французские аристократы отправились на ги­льотину. Церковь лишили имущества и раз­грабили. Разум восторжествовал над верой и привел к сентябрьской бойне, террору, Робе­спьеру и диктатуре, Бонапарту и империи, а также к затянувшейся на четверть века панъевропейской войне, из которой Франция вышла обессиленной и раздробленной»23. Данная резкая оценка революционных со­бытий во Франции XVIII века принадлежит консервативному американскому политику: ее, несомненно, не разделяют многие в самой Франции, где взятие Бастилии продолжает оставаться государственным праздником. Однако нельзя отрицать тот исторический факт, что революция не привела ни к свободе от цепей, о которой мечтали просветители, ни к равенству, ни к братству, а достоинство человека, о котором столько говорилось в эпоху Просвещения, было жестоко попрано репрессиями и гильотиной.

Вторым масштабным общественно- политическим проектом подобного рода стала русская революция. Ее идейную осно­ву составил немецкий материализм, генети­чески связанный с Просвещением и фран­цузской революцией: он поставил перед мировым пролетариатом задачу построе­ния бесклассового общества, в котором ис­ключена эксплуатация человека человеком.

Путем к достижению такого общества Маркс объявил социалистическую револю­цию, которая должна произойти во всех цивилизованных странах одновременно и привести сначала к свержению существую­щих режимов и установлению диктатуры пролетариата, а затем – к построению всемирной безгосударственной структуры, именуемой коммунизмом. Места религии, которую Маркс называл «опиумом для на­рода»24, в этой структуре, разумеется, не было. Социалистическая революция дей­ствительно произошла, но только не во всех странах вместе, а в одной, и привела она, как известно, не к построению коммуниз­ма, а к десяткам миллионов жертв и деся­тилетиям жесточайшего террора.

Третьим общественно-политическим про­ектом, который необходимо упомянуть в контексте интересующей нас темы, стал немецкий национал-социализм. Его идео­логическая платформа была сформирова­на под влиянием учения Ницше о смерти Бога: место «убитого» Бога в этой системе должен был занять человек. Как ницшеан­ство, так и гитлеризм были глубоко анти­христианскими по своей сути. В планы Гитлера входило создание новой религии, в которой раса и кровь были бы объявле­ны высшей ценностью. Еще в 1933 году он говорил о своем стремлении «искоренить христианство в Германии, истребить его полностью вплоть до мельчайших кореш­ков», заменив его верой «в бога природы, бога собственного народа, бога собственной судьбы, собственной крови». «Хватит рас­суждать: Старый Завет, Новый Завет или даже просто слова Христовы… Все это один и тот же жидовский обман. Все это одно и то же и это не сделает нас свободными», – говорил Гитлер25. Нацистам не хватило времени для полного искоренения христи­анства, создания новой религии и внедре­ния ее в массы. Однако двенадцати лет их пребывания у власти в Германии хватило на то, чтобы развязать мировую войну, уни­чтожить десятки миллионов людей и со­вершить злодеяния, не имевшие прецеден­тов в человеческой истории.

Безусловно, речь идет о трех весьма разных по своей идеологии общественно-политических проектах. Однако их многое объединяет. Во-первых, они исходили из ошибочных, с точки зрения христианства, антропологиче­ских предпосылок и искаженных представ­лений о свободе и достоинстве человека. Во- вторых, они ниспровергли традиционную шкалу ценностей и подменили ее теми или иными утопическими идеями. В-третьих, они были движимы крайней, иррациональ­ной, животной ненавистью к христианству. В результате все три проекта обернулись для человечества катастрофой, принеся ему не­исчислимые бедствия.

Разумеется, современный секулярный гума­нистический проект имеет много отличий от перечисленных. Сегодняшнего гумани­ста, несомненно, даже глубоко оскорбило бы сравнение с национал-социализмом и коммунизмом. Гуманизм 2-й половины XX века, выразившийся во «Всеобщей декла­рации прав человека», возник как реакция на «варварские акты, которые возмущают совесть человечества»26, то есть на престу­пления фашизма. Однако гуманисты отка­зываются видеть связь между этими пре­ступлениями и теми антропологическими теориями, которые родились в отравленных безбожием умах французских просветите­лей XVIII века и были развиты материали­стами XIX века. Гуманисты отказываются признать, что именно «гуманизация» нрав­ственности посредством отвержения рели­гиозной нормы стала основной причиной зверств сначала французских революционе­ров, а затем и коммунистов и нацистов.

Современные гуманисты не отвергают ге­нетическую связь своего мировоззрения с философией Просвещения, а своих социо­политических взглядов – с французской революцией. Следовательно, они не отвер­гают ни антропологические воззрения про­светителей, ни те последствия, к которым эти воззрения привели в истории. Не от­межевались современные гуманисты и от антихристианского пафоса деятелей Про­свещения; напротив, они продолжают на­стаивать на несовместимости христианства с прогрессом, веры с разумом, религии с наукой. «Вера в бога, который слышит мо­литвы, который, как предполагается, живет и заботится о людях… есть недоказуемая и вышедшая из моды вера», – провозгла­шают авторы Гуманистического манифеста 1973 года27. «Обещания бессмертного спа­сения и страх вечного наказания равно ил­люзорны и вредны. Они отвлекают людей от современных проблем, от самореализа­ции и от борьбы за социальную справедли­вость… Традиционные религии являются… препятствием для прогресса»28.

История человечества неоднократно де­монстрировала утопичность и гибельность тех гуманистических теорий, которые по­строены на искаженной антропологической парадигме, на отрицании традиционных ценностей, на отвержении религиозного идеала и ниспровержении богоустановлен­ных моральных норм. Однако до недавне­го времени подобного рода теории могли быть воплощены в жизнь лишь в отдельно взятой стране. Идея «планетарного гума­низма» опасна тем, что она претендует на мировое господство, заявляя о себе как о норме, которую должны принять и усвоить все люди, вне зависимости от своей нацио­нальной, культурной или цивилизационной идентичности. Внедрение идеологии секу­лярного гуманизма на планетарном уровне может привести к грандиозному коллапсу, но только уже не в масштабе одной или нескольких стран, а в масштабе всего мира.

В 1946 году Н. Бердяев писал: «Гуманизм, а значит и достоинство человека, могут быть возрождены лишь из религиозной глуби­ны… Достоинство человека предполагает существование Бога»29. Эти слова великого русского философа, сказанные вскоре по­сле окончания II мировой войны, отража­ют понимание гуманизма, характерное для традиционного христианства. Церковь от­рицает право атеистов на монополизацию понятия «гуманизм» и на отождествление гуманизма с воинствующим безбожием. Церковь протестует против дискредита­ции традиционных ценностей якобы во имя утверждения свободы и достоинства человека. Церковь противостоит попыткам объявить религию пережитком прошлого и изгнать ее с общественного поля якобы во имя торжества гуманизма. Церковь отвер­гает миф о науке как якобы доказывающей ошибочность основных постулатов религи­озного вероучения. Церковь считает свое понимание достоинства и свободы человека наивысшей формой гуманизма – не менее «научной» и «прогрессивной», чем антро­пологические теории современных агно­стиков и атеистов.

Нравственные последствия отрицания традиционных ценностей. Вопросы семейной и сексуальной этики

Перейдем к вопросу о том, как отрицание традиционных ценностей сказывается на человеческой нравственности. В качестве примера рассмотрим некоторые аспекты семейной этики, сексуального поведения и взаимоотношений между полами.

Во всех традиционных религиях, включая христианство, иудаизм и ислам, существу­ет представление о браке как богоуста­новленном союзе мужчины и женщины. Христианство настаивает на уникальности и принципиальной нерасторжимости бра­ка, осуждая развод как грех (хотя из этого правила и существует ряд исключений). В православной традиции брак восприни­мается как пожизненный союз супругов, скрепленных не только физической, но и духовной близостью. Главой семьи, по учению апостола Павла, является муж: он должен любить жену, как Христос любит Свою Церковь, а она должна повиноваться ему, как Церковь повинуется Христу30. «В этих словах речь идет, конечно же, не о деспотизме мужа или закрепощении жены, но о первенстве в ответственности, заботе и любви; не следует также забывать, что все христиане призваны к взаимному “повино­вению друг другу в страхе Божием”31. Поэ­тому “ни муж без жены, ни жена без мужа, в Господе. Ибо, как жена от мужа, так и муж через жену; все же – от Бога”»32.

Православная Церковь осуждает любые виды блуда, прелюбодеяния и супруже­ской неверности, а также проституцию и либертинаж. В то же время, вопреки рас­хожим представлениям, Церковь «отнюдь не призывает гнушаться телом или половой близостью как таковыми, ибо телесные от­ношения мужчины и женщины благослов­лены Богом в браке, где они становятся ис­точником продолжения человеческого рода и выражают целомудренную любовь, пол­ную общность, “единомыслие душ и телес” супругов». Осуждения, по учению Церкви, «заслуживает превращение этих чистых и достойных по замыслу Божию отношений, а также самого человеческого тела в пред­мет унизительной эксплуатации и торговли, предназначенный для извлечения эгоистиче­ского, безличного, безлюбовного и извращен­ного удовлетворения. По этой же причине Церковь неизменно осуждает проституцию и проповедь так называемой свободной любви, совершенно отделяющей телесную близость от личностной и духовной общно­сти, от жертвенности и всецелой ответствен­ности друг за друга, которые осуществимы лишь в пожизненной брачной верности»33.

Согласно православному пониманию, не­отъемлемой составляющей брачного союза, плодом любви мужа и жены становятся дети, рождение и воспитание которых яв­ляются одной из основных целей брака34. Бездетность еще в Ветхом Завете восприни­малась как наказание свыше, тогда как на­личие в семье детей считалась благословени­ем Божиим: «Вот наследие от Господа: дети; награда от Него – плод чрева»35. В соответ­ствии с этим представлением Православная Церковь считает недопустимым доброволь­ный отказ от деторождения и искусствен­ное прерывание беременности. Категори­чески осуждается аборт, который Церковь приравнивает к убийству, настаивая на лич­ной ответственности всех его участников – женщины, мужчины (в случае его согласия на совершении аборта) и врача36. Исполь­зование контрацептивов также является не­допустимым. Впрочем, в данном отношении Церковь применяет дифференцированный подход, отличая противозачаточные сред­ства, обладающие абортивным действием, от тех, которые не связаны с пресечением уже начавшейся жизни: первые приравниваются к аборту, вторые – нет37.

На основании Священного Писания и Пре­дания Церковь осуждает гомосексуальные половые связи, усматривая в них порочное искажение богозданной природы человека. Что же касается гомосексуальных наклон­ностей, не перерастающих в гомосексуаль­ное поведение, то они, по мнению Церкви, «врачуются таинствами, молитвой, постом, чтением Священного Писания и святоо­теческих творений, а также христианским общением с верующими людьми, готовыми оказать моральную поддержку»38.

Во всех перечисленных пунктах право­славное учение не имеет принципиальных отличий от учения Римско-Католической Церкви (за исключением, пожалуй, лишь идеи главенства мужа в семье, которая в современных католических документах деликатно замалчивается). Католическая Церковь тоже настаивает на единстве и не­расторжимости брачного союза39, на недо­пустимости развода, который объявляется «серьезным нарушением нравственного за­кона»40; говорит о двойной цели брака: бла­ге самих супругов и передаче жизни41. Пло­дородие в браке является даром Божиим: «Призванные давать жизнь, супруги при­частны творческому могуществу и отцов­ству Бога»42. Регулирование рождаемости допустимо, если оно осуществляется при помощи естественных средств (например, воздержания)43, однако недопустимо ис­пользование противозачаточных средств44. Категорически недопустимым признается аборт, который объявляется «преступлени­ем против человеческой жизни»45.

Католическая Церковь признает сексу­альность «источником радости и наслаж­дения»46, однако подчеркивает, что она «предназначена для супружеской любви мужчины и женщины. В браке телесная интимность супругов становится знаком и залогом духовного общения»47. Любые проявления сексуальной активности вне брака, в том числе прелюбодеяние48, блуд, проституция и изнасилование49, Католиче­ская Церковь считает неприемлемыми и греховными. Церковь проводит различие между гомосексуальными действиями, ко­торые являются тяжкой формой разврата и признаются «безусловно беззаконными», и гомосексуальными наклонностями, ко­торые могут быть врожденными и не де­терминированными свободным выбором человека. Согласно католической доктрине, «люди, склонные к гомосексуализму, при­званы к целомудрию. Благодаря добро­детелям самообладания, воспитывающим внутреннюю свободу, иногда с помощью бескорыстной дружбы, молитвы и благо­дати таинств, эти люди могут и должны постепенно и решительно приближаться к христианскому совершенству»50.

До 2-й половины XX века вышеперечис­ленные нормы считались общепринятыми в большинстве западных государств. Одна­ко послевоенная «сексуальная революция» и всплеск феминистического движения в 1960-е годы привели к радикальной транс­формации семейной и половой этики. Началась лавинообразная либерализация законодательства в области морали, про­должающаяся по сей день. Грандиозная, беспрецедентная по своему размаху соци­альная ломка, вызванная сексуальной рево­люцией, затронула практически все страны Запада. За неполные полвека традиционные представления о семье и сексе оказались ниспровергнуты: они уступили место «про­грессивным», основанным на либеральном мировоззрении нормам. Это не только коренным образом изменило весь облик западной цивилизации, но и создало не­преодолимую пропасть между нею и теми цивилизациями, где традиционная семейная и половая этика продолжает сохраняться.

Прежде всего, был провозглашен тезис о равенстве между мужчиной и женщиной. Сам по себе этот тезис не вызывает сомне­ний, когда речь идет о политическом, куль­турном и социальном равенстве, о праве женщин на работу, участие в общественной жизни, в органах управления и т.д. Про­блема заключается в том, что в результате завоеваний сексуальной революции и фе­министического движения был нарушен некий естественный, то есть укорененной в природе человека баланс между мужчиной и женщиной в семье, была подорвана идея материнства, разрушено представление о муже как «кормильце», на котором лежит основная обязанность по материальному обеспечению семьи. Отныне и мужчина, и женщина в равной степени озабочены реализацией своего профессионального по­тенциала, и оба они должны нести бремя финансовой ответственности за семью. Но когда основные силы женщины уходят на карьеру и добывание денег, резко сокра­щаются ее возможности по рождению и воспитанию детей. В этом одна из причин уменьшения числа многодетных семей, уве­личения числа семей с одним или двумя детьми, а также бездетных супружеских пар, общего снижения рождаемости в боль­шинстве стран Запада в последние годы.

В ходе сексуальной революции был под­вергнут поруганию тезис о единственно­сти и нерасторжимости брачного союза. Идеологи революции объявили институт нерасторжимого брака устаревшим, реак­ционным, основанным на социальном и экономическом угнетении, не приспосо­бленным к естественному стремлению че­ловека получать максимальное половое удо­влетворение51. Был провозглашен принцип «свободной любви», предполагающей сво­боду половых связей вне контекста брач­ного союза, неограниченность количества сексуальных партнеров, право на измену, право на добрачные половые связи, право супружеских пар на развод. Традиционным идеалам супружеской верности и целому­дрия был противопоставлен гедонистиче­ский принцип удовлетворения полового влечения как определяющий сексуальное поведение индивидуума. Данное умона­строение, активно внедряемое средствами массовой информации и общеобразова­тельными учреждениями, привело к резко­му увеличению числа разводов, что также способствовало углублению демографиче­ского кризиса, поразившего страны Запада.

Встав на защиту так называемых «репро­дуктивных прав» женщины, сексуальная революция разработала программы по «планированию семьи» и широкому вне­дрению в массы контрацептивных средств. Было предложено «научное» обоснование этих программ, основанное на тезисе о перенаселенности земного шара и о грозя­щей миру нехватке природных ресурсов. С начала 1960-х годов получили распро­странение противозачаточные таблетки, употребление которых возрастало в гео­метрической прогрессии: в одной только Америке, где эти таблетки появились в 1960 году, три года спустя их употребляли уже 6% женщин, а десять лет спустя – 43%52. К настоящему моменту употребле­ние противозачаточных средств является на Западе общепринятой нормой: можно без преувеличения сказать, что ими поль­зуется абсолютное большинство женщин.

Сексуальная революция нанесла мощный удар по традиционному представлению о праве каждого человека, в том числе не­рожденного младенца, на жизнь. Была раз­вернута всемирная кампания по легализа­ции абортов. Известно, что первой страной, легализовавшей аборт, была Советская Рос­сия, где это произошло в 1920 году. (Прав­да, в 1936 году, в результате постигшего страну демографического кризиса, запрет на аборты был возобновлен, но в 1955 году его окончательно отменили). В Со­ветском Союзе легализация абортов была лишь одним из пунктов программы по ни­спровержению традиционных ценностей и по атеизации населения. В странах Запада, где влияние традиционных ценностей со­хранялось несколько дольше, легализация абортов стала возможной лишь в результа­те сексуальной революции 1960-х. С этого времени по начало 1990-х годов аборт53 был легализован в большинстве западных стран, в том числе Великобритании (1967), Финляндии (1970), Дании (1973), США (1973), Австрии (1974), Франции (1975), Швеции (1975), Италии (1978), Норве­гии (1979), Нидерландах (1981), Греции (1986), Чехословакии (1987), Болгарии (1990), Румынии (1990), Албании (1991), Бельгии (1991), Германии (1993), Венгрии (1993).54 Сегодня аборт официально запре­щен только в тех странах, где еще сильно влияние Католической Церкви, а именно в Ирландии, Польше, Испании, Португалии и на Мальте55. Но надолго ли сохранится этот запрет? Отметим, что Польша представля­ет собой уникальный пример страны, где под влиянием Церкви законодательство об абортах было ужесточено (произошло это в 1993 году); в остальных перечисленных странах оно изменялось исключительно в сторону либерализации.

Одним из «достижений» сексуальной рево­люции стало изменение традиционно не­гативного отношения к гомосексуальным половым связям, а также к другим фор­мам сексуального поведения, до недавне­го времени входившим в разряд половых извращений (в частности, бисексуализм, транссексуализм). Это изменение является результатом планомерной и многолетней деятельности борцов за права сексуальных меньшинств по изменению общественного мнения в свою пользу и по либерализации законодательства в области сексуальной эти­ки. В каждой стране события разворачива­ются по одному и тому же сценарию. Снача­ла борцы за права сексуальных меньшинств призывают к толерантности по отношению к своему образу жизни, затем добиваются легализации гомосексуализма на законо­дательном уровне. Далее следует борьба за полное равноправие между гомосексуаль­ными и гетеросексуальными связями и за признание однополого союза равноценным браку со всеми вытекающими отсюда по­следствиями (включая получение однопо­лыми парами государственных субсидий и льгот, причитающихся лицам, состоящим в браке). Наконец, однополые пары добива­ются права на усыновление и воспитание детей. В разных странах Запада этот про­цесс происходит с разной скоростью, однако общая тенденция в сторону отмены каких бы то не было запретов и ограничений в области сексуального поведения прослежи­вается очень четко. Пока не перейдена лишь последняя черта: не дана официальная санк­ция на совращение малолетних. Но долго ли борцам за сексуальную свободу придется ждать преодоления этого рубежа?

Хотел бы подчеркнуть, что современное традиционное христианство отнюдь не требует возрождения гонений на пред­ставителей сексуальных меньшинств и не призывает к их дискриминации. Однако Церковь противостоит попыткам пред­ставить греховную тенденцию как норму и выступает против любых видов пропаган­ды гомосексуализма56. Множество приме­ров свидетельствует о том, что в обществе, где пропаганда гомосексуализма запреще­на, это явление, если и существует, то от­нюдь не в массовых масштабах (примером могут послужить исламские страны). И наоборот, там, где ведется систематическая пропаганда гомосексуализма, это явление приобретает массовый характер. Сегодня на Западе правила политкорректности за­прещают любую критику гомосексуализма, тогда как его пропаганда – через средства массовой информации и через систему школьного образования – поощряется и приветствуется. Внедрение положительного образа «однополой любви» является одной из идеологических парадигм современной западной цивилизации, а отмена «дискри­минационных» законов в отношении сексу­альных меньшинств выдвигается в качестве требования ко всем странам, стремящимся вступить в «цивилизованное сообщество». К примеру, нормативные акты Евросоюза предписывают не принимать в члены Сою­за те государства, где не отменены подобно­го рода законы. По этой причине Кипр не мог войти в состав Союза, пока там не был легализован гомосексуализм; аналогичное требование сейчас предъявлено к Румынии как кандидату в члены Евросоюза. Все эти тенденции не могут не вызывать серьезную озабоченность традиционных Церквей.

Каковы последствия сексуальной револю­ции для стран Запада? Чем обернулось для народов Европы и Америки, а также других развитых стран, отвержение традиционных моральных ценностей и замена их либе­ральными нормами? К чему уже привело изменение законодательства в области сек­суальной этики и к чему приведет в буду­щем его дальнейшая либерализация?

Все больше и больше людей приходит к по­ниманию того, что последствия сексуальной революции, обернувшейся беспрецедентным демографическим кризисом, оказались ката­строфическими и ужасающими для всей за­падной цивилизации. Это убеждение сегод­ня разделяют не только религиозные лидеры, но и многие общественные деятели и поли­тики – прежде всего те, которые придержи­ваются консервативных убеждений. Амери­канский политик Патрик Бьюкенен в книге с характерным названием «Смерть Запада» уже назвал homo occidentalis «исчезающим видом»: «Подобно тому, как прирост насе­ления всегда считался признаком здоровья нации и цивилизации в целом, депопуляция есть признак болезни народа и общества, – пишет Бьюкенен. – В нынешних условиях отсюда следует, что западная цивилизация, несмотря не все свое могущество и богат­ство, находится в глубочайшем упадке… В 1960 году европейцев вместе с американца­ми, австралийцами и канадцами насчитыва­лось 750 миллионов человек, что составляло одну четвертую от трехмиллиардного населе­ния земного шара… За сорок лет население земного шара увеличилось вдвое, с трех до шести миллиардов человек, но европейские (в широком смысле) народы практически прекратили воспроизводство. Во многих западных странах смертность ныне соот­ветствует рождаемости, а то и превосходит последнюю. Из сорока семи европейских стран только одна, мусульманская Албания, демонстрировала в 2000 году уровень рож­даемости, достаточный для сохранения наро­да. Остальная Европа вымирает. Прогнозы весьма печальны. В период с 2000 по 2050 год население земного шара возрастет на три с лишним миллиарда человек и составит свыше девяти миллиардов57, однако это пя­тидесятипроцентное увеличение численно­сти населения произойдет исключительно за счет стран Азии, Африки и Латинской Аме­рики, а сто миллионов европейцев просто- напросто исчезнут с лица земли. В 1960 году люди европейского происхождения состав­ляли четверть мирового населения; в 2000 году – уже одну шестую; к 2050 году они будут составлять всего лишь одну десятую. Такова печальная статистика исчезающей расы. При сохранении текущего уровня рождаемости европейское население к кон­цу двадцать первого столетия сократится до 207 миллионов человек, то есть до тридцати процентов от сегодняшнего. Колыбель за­падной цивилизации станет и ее могилой»58.

«Какая ирония! – восклицает Бьюкенен. – Сегодня ослабевший, умирающий хри­стианский Запад требует от третьего мира и “мусульманского пояса” принять контра­цептивы и легализовать аборты и стерилиза­цию. Но для чего этим народам заключать с нами самоубийственный пакт, когда они и без того унаследуют от нас, безвременно сошедших со сцены, весь земной шар?»59 И эти слова – отнюдь не демагогия популист­ского лидера, продиктованная политической конъюнктурой: это вывод, основанный на статистических данных и бесстрастных на­учных прогнозах. В своей книге Бьюкенен показывает, что коллапс института брака и брачного чадородия, торжество проми­скуитета, стремительно нарастающее число разводов, легализация абортов, широкое рас­пространение контрацепции, либерализация сексуальной этики – все это теснейшим образом связано с отказом Запада от тра­диционных нравственных устоев, сформи­рованных религиозным мировоззрением. «Культурная революция» 2-й половины XX века, ниспровергшая основы традиционной морали, сместила западный образ мышле­ния от христианских ценностей – жертвен­ности, альтруизма, верности – к воинствую­щему мирскому индивидуализму, который поставил западную цивилизацию на грань гибели. «Лишь общественная контрреволю­ция или религиозное возрождение способны развернуть Запад в нужном направлении, прежде чем падение рождаемости достиг­нет критической отметки и опустит занавес в финале сыгранной homo occidentalis пье­сы», – заключает Бьюкенен60.

Традиционное и либеральное отношение к смерти. Дебаты об эвтаназии

Антигуманную сущность современного ате­истического гуманизма с особой яркостью демонстрируют развернувшиеся в послед­нее время дебаты об эвтаназии, в которых гуманисты последовательно отстаивают «право на смерть» для безнадежно больных людей. Наиболее радикальные гуманисты идут еще дальше и утверждают, что право на смерть должно принадлежать всем людям, в том числе и здоровым, и что каждый человек, пожелавший расстаться с жизнью, может или самостоятельно совершить са­моубийство или обратиться к врачам за по­мощью в этом деле. Во многих странах За­пада существуют общества, занимающиеся пропагандой эвтаназии и самоубийства. Во Франции функционирует «Ассоциация за право умереть с достоинством», в Японии – «Общество за смерть с достоинством». В Америке в течение почти двадцати лет дей­ствует «Hemlock Society», насчитывающее около 25 тысяч членов61; его девиз: «Хоро­шая жизнь, хорошая смерть». Основатель общества – Дерек Хамфри, автор книги «Последней выход», своего рода пособия по самоубийству. В книге содержатся мно­гочисленные советы о том, как покончить с жизнью самому или помочь это сделать другому, приводятся таблицы смертельных доз различных лекарств, обсуждаются до­стоинства цианистого калия, предлагаются многочисленные практические средства для решивших задохнуться – от полиэтилено­вого пакета до выхлопных газов. Свои идеи Хамфри подтвердил на практике, оказав помощь в совершении самоубийства сво­ей жене, брату и тестю (жена и ее отец приняли по рецепту Хамфри снотворное, а брату он сломал аппарат искусственного поддержания жизни)62.

Современные пропагандисты эвтаназии отрицают всякую связь между своими идеями и процессами, происходившими в нацистской Германии. Между тем, имен­но там была впервые разработана теория эвтаназии, и именно там эту теорию впер­вые опробовали на практике. В 1936 году доктор Хельмут Унгер опубликовал исто­рию врача, который помог уйти из жизни своей жене, страдавшей обширным скле­розом. На основе этой истории был соз­дан фильм, вызвавший сочувствие широкой публики к идее «милосердной смерти». Вскоре к Гитлеру обратился отец неизле­чимо больного ребенка с просьбой разре­шить врачам его умертвить. Гитлер передал дело своему личному врачу, Карлу Бранд­ту, который удовлетворил просьбу. В 1939 году Гитлер поручил рейхляйтеру Боулеру и доктору Брандту выдавать разрешение врачам на «дарование милосердной смерти тем пациентам, которые, по человеческому суждению, являются неизлечимо больны­ми». Вскоре в Германии появился первый Hungerhaus («дом голода») – так назы­валось медицинское заведение, в котором неизлечимо больных младенцев и стариков умерщвляли голодом. В период с 1939 по 1941 годы эвтаназия стала рутинным яв­лением: неизлечимо больных, калек и ум­ственно неполноценных лиц по приговору врачей систематически уничтожали в газо­вых камерах. В эти годы по «программе эв­таназии» было умерщвлено около 70 тысяч человек, а к моменту окончания II мировой войны общее число жертв программы, по оценке Нюрнбергского трибунала, соста­вило 275 тысяч. На Нюрнбергском про­цессе доктор Брандт заявил: «Основным мотивом было желание помочь тем лицам, которые не могли помочь сами себе и лишь продлевали свои мучения… Цитировать се­годня клятву Гиппократа – значит провоз­глашать, что инвалидам и людям, испыты­вающим боль, никогда нельзя давать яд. Но любой современный доктор, который дела­ет такое риторическое и безапелляционное заявление – лжец или лицемер… Я лишь сокращал мучительное существование не­счастных существ»63.

Та же аргументация лежит в основе фило­софии современных защитников эвтаназии, которые находят все больше сторонников среди европейских законодателей. В после­военный период эвтаназия находилась под запретом во всех странах Европы. В боль­шинстве западных стран она по-прежнему остается нелегальной, хотя на практике применяется все более широко. Однако постепенное изменение общественного мнения в пользу эвтаназии привело к тому, что в двух европейских странах – Ни­дерландах и Бельгии – в 2002 году были приняты законы, согласно которым врачи, оказавшие содействие в самоубийстве без­надежно больным людям, освобождаются от уголовной ответственности. Подобные же нормы, по-видимому, будут в скором времени введены и в других европейских странах, а также могут войти в законода­тельство Евросоюза. В Совете Европы уже обсуждается резолюция о необходимости приведения законодательных норм в согла­сие с существующей практикой и о легали­зации «активной эвтаназии», то есть права врачей «прекратить жизнь пациента по его активной, настойчивой и продуманной просьбе»64. Пока речь не идет о программе по систематическому уничтожению неиз­лечимо больных, подобной той, что при­менялась в гитлеровской Германии, но где гарантия того, что, отменив один запрет, европейские законодатели – разумеется, исключительно в «гуманных» целях – не захотят затем отменить и другие запреты?

Против легализации эвтаназии сегодня выступают представители традиционных Церквей, в том числе Католической и Пра­вославной. Кардинальное различие во взгля­дах на эвтаназию и самоубийство между христианской традицией и светским либе­ральным гуманизмом базируется на разли­чии исходных предпосылок в представлении о жизни и смерти. В либеральном гуманиз­ме оба вопроса рассматриваются, прежде всего, в контексте проблематики прав чело­века: каждый человек – хозяин своей жиз­ни, и потому, если кому-то надоела жизнь, он имеет право пресечь ее65. В христиан­ской традиции, напротив, владыкой жизни и смерти признается Бог. Поэтому Право­славная Церковь считает самоубийство тяж­ким грехом, а эвтаназию приравнивает к самоубийству или убийству, в зависимости от того, принимает ли в ней участие сам пациент66. Православная Церковь «не мо­жет признать нравственно приемлемыми распространенные ныне в светском обще­стве попытки легализации так называемой эвтаназии, то есть намеренного умерщвле­ния безнадежно больных (в том числе по их желанию). Просьба больного об ускорении смерти подчас обусловлена состоянием де­прессии, лишающим его возможности пра­вильно оценивать свое положение»67. Като­лическая Церковь также считает эвтаназию «нравственно неприемлемой», называя ее «убийством, которое тяжким образом по­пирает достоинство человека и уважение к Богу живому, Его Создателю»68.

Либеральный подход рассматривает жизнь человека как абсолютную ценность, а бо­лезнь и смерть как зло. В христианской тра­диции земная жизнь не считается абсолют­ной ценностью, так как христиане исходят из перспективы вечного бытия, болезнь рас­сматривается как испытание, могущее при­нести духовную пользу, а смерть – как пе­реход в мир иной. Нерелигиозный человек, не верящий в жизнь после смерти, стремит­ся прожить на земле как можно дольше: отсюда попытки продлить жизнь при по­мощи искусственных средств, когда есте­ственные функции человеческого организ­ма отказывают. Церковь придерживается иной точки зрения, считая, что «продление жизни искусственными средствами, при ко­тором фактически действуют лишь отдель­ные органы, не может рассматриваться как обязательная и во всех случаях желательная задача медицины»69. Церковь допускает прекращение дорогостоящих, опасных, экс­траординарных или несоразмерных ожи­даемому результату медицинских процедур, поскольку в таком случае «нет намерения принести смерть, есть только признание не­возможности помешать ей»70.

Нерелигиозный человек боится смерти, бо­ится мысли о смерти, подготовки к смерти, предсмертной болезни: отсюда распростра­ненный взгляд на внезапную смерть как наиболее благополучный исход. Христиане, напротив, готовятся к смерти и в то же время молятся об избавлении от внезапной смерти, считая для себя благом иметь воз­можность подготовиться к смертному ис­ходу, который считается духовно значимым этапом жизни человека. Окруженный христианской заботой, умирающий в послед­ние дни земного бытия способен пережить благодатное изменение, связанное с новым осмыслением пройденного пути и покаян­ным предстоянием перед вечностью71. Это­го лишается как самоубийца, так и человек, подвергнутый эвтаназии.

Вопрос об эвтаназии несет в себе целый ряд дополнительных моральных коллизий, кото­рые тесным образом связаны с проблемати­кой спора о традиционных и либеральных ценностях. Речь идет, в частности, о функ­циях и роли врача. Согласно религиозному представлению, закрепленному многовеко­вой традицией, задачей врача является лече­ние болезней и сохранение жизни больного, а отнюдь не пресечение жизни. Клятва Гип­пократа гласит: «Я не дам лекарство, несу­щее смерть, даже если меня будут просить». Врач, оказавший содействие в умерщвлении больного, даже если это произошло с согла­сия или по просьбе последнего, принимает на себя функции палача. Исчезает тот нрав­ственный критерий, который на протяже­нии веков делал профессию медика столь почетной и благодаря которому пациент до­верял свою жизнь врачу. Легализация эвта­назии сделает такое доверие невозможным. Более того, она откроет дверь для превра­щения врачей в серийных убийц. Ужасаю­щим примером подобного рода является американец Джек Кеворкян, получивший прозвище «доктор Смерть»: будучи активи­стом борьбы за эвтаназию, он «помог» из­бавиться от жизни 130 пациентам. На суде он доказывал, что делал это исключительно из гуманных соображений, дабы облегчить страдания неизлечимо больных. Другим серийным убийцей в медицинском халате стал англичанин Гарольд Шипман, повесив­шийся в тюремной камере в январе 2004 года: следствие инкриминировало ему убий­ство 352 пациентов, которых он умерщвлял на протяжении многих лет своей врачебной практики. Правда, по версии обвинения, Шипман был маньяком, и его действия не были мотивированы гуманными соображе­ниями. Однако если врачи получат офици­альную «лицензию на убийство», что сможет оградить пациентов от новых шипманов и обезопасить самих врачей от появления в их среде серийных убийц?

Еще одна моральная коллизия, косвенно свя­занная с эвтаназией, касается постепенного изменения соотношения между молодежью и людьми пожилого возраста в западных странах. В 2002 году в ООН был подго­товлен доклад, согласно которому процесс старения населения в современном мире не имеет аналогов в истории человечества. Увеличение пропорции пожилых людей (в возрасте от 60 лет и старше) сопровожда­ется снижением пропорции молодых людей (в возрасте до 15 лет). К 2050 году число пожилых людей в мире впервые в истории человечества превысит число молодых72. С наибольшей скоростью процесс старения населения происходит в развитых странах Запада, где он обусловлен как стремитель­ным снижением уровня рождаемости, так и увеличением продолжительности жизни за счет улучшения качества медицинского об­служивания и ряда других факторов. Но из­вестно, что чем выше будет средний возраст населения той или иной страны, тем более тяжелое финансовое бремя ляжет на плечи каждого молодого человека в этой стране, ибо ему придется платить все более высокие налоги на содержание все увеличивающейся армии стариков. В этой ситуации эвтаназия может оказаться особенно востребованной в качестве легкого способа избавления от не­обходимости тратить средства на содержа­ние пожилых людей. Последним будут все чаще напоминать об их «праве на смерть» и о возможности «уйти с достоинством».

Заключение. Благословение или проклятие?

Иногда кажется, что мы живем в перевер­нутом мире. В мире, где шкала ценностей опрокинута, где добро названо злом, и зло добром, жизнь смертью, и смерть жизнью. Ценности, основанные на религиозном нрав­ственном идеале, по-прежнему остающиеся традиционными для большинства людей на земном шаре, подвергаются систематическо­му поруганию, а новые моральные нормы, не укорененные в традиции и противоречащие самому человеческому естеству, внедряются в массы. У миллионов нерожденных младен­цев отнимают жизнь, а старикам и неизлечи­мо больным предлагают «право на смерть». Идеалы семьи, брака, супружеской верности, чадородия осмеиваются и оплевываются, а сексуальные извращения и «свободная лю­бовь» активно пропагандируются и поо­щряются. Чума воинствующего безбожия и либерализма поразила миллионы людей на Западе: у одних она отняла жизнь, дру­гим не дала возможность родиться, третьим предоставила право «уйти с достоинством». Но гуманисты-атеисты лишь удовлетворенно потирают руки, заявляя о том, что проблема роста населения в развитых странах Европы и Северной Америки успешно решена73. Они предпочитают не замечать того, что все­общая переоценка ценностей уже ввергла западную цивилизацию в демографическую пропасть, а теперь грозит еще и глобальным межцивилизационным конфликтом в том случае, если эпидемия либерализма охватит и другие регионы мира.

Сегодня каждый верующий человек на За­паде должен задуматься о своем будущем и о будущем своего потомства, своей страны, своей цивилизации. Религиозным людям не­обходимо осознать особую ответственность, которая на них возложена, и вступить в диа­лог с секулярным мировоззрением, если же диалог с ним невозможен – то в открытое противостояние ему. Верующие должны на­помнить западной цивилизации о том ми­ровоззренческом выборе, от которого напря­мую зависит, быть ей или не быть. Суть этого выбора невозможно выразить точнее, чем это сделал Моисей, обращаясь к народу израиль­скому: «Вот, я сегодня предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло. Если будешь слушать заповеди Господа Бога твоего… то будешь жить и размножишься, и благословит тебя Господь Бог твой… Если же отвратится серд­це твое, и не будешь слушать, и заблудишь… то я возвещаю вам сегодня, что вы погибнете и не пробудете долго на земле… Во свидетели перед вами призываю сегодня небо и зем­лю: жизнь и смерть предложил я тебе, благо­словение и проклятие. Избери жизнь, чтобы жил ты и потомство твое…»74.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Гуманистический манифест 2000 года, гл. V (полный текст см. на сайте: http:// credo.osu.ru/020/001.shtml).

2 Там же, гл. II.

3 Ф. Фукуяма. Конец истории?

4 Ф. Фукуяма. Конец истории и последний человек, гл. 28.

5 Там же, гл. 24.

6 Там же, гл. 28.

7 Косиченко А. Г. Влияние глобализации на культуру и ценности человека (http:// w w w . k i s i . k z / P a r t s / G l o b a l i z / 1 2 – 2 9 – 01Kosichenko.html).

8 См. Митрополит Смоленский и Калинин­градский Кирилл. Норма веры как норма жизни. Проблема соотношения между тра­диционными и либеральными ценностями в выборе личности и общества. Независи­мая газета № 28 (2090), 16 февраля 2000 г. (Полный текст имеется на сайте http:// www.nasled.ru/analit/culture/bogoslov.htm).

9 Constitutional Treaty for the European Union, article I-52.

10 Constitutional Treaty for the European Union, preamble.

11 Compendium of the Social Doctrine of the Church. Libreria editrice Vaticana, 2004.

12 См., в особенности, Основы социальной концепции, XVI. 4.

13 Compendium of the Social Doctrine of the Church, 85.

14 Гуманистический манифест 2000 года, предисловие.

15 Compendium of the Social Doctrine of the Church, 544.

16 Compendium of the Social Doctrine of the Church, 98.

17 Compendium of the Social Doctrine of the Church, 19.

18 Быт. 1:26; 5:1.

19 Точное изложение православной веры 2, 12.

20 См. В. Лосский. Догматическое богосло­вие, гл. 17.

21 Гуманистический манифест 2000 года, гл. III.

22 Майкл Гохин. Строительство для бу­дущего: мировоззрение на песке или на скале (http://www.crimea.com/~creation/ text/68.htm).

23 П. Бьюкенен. Смерть Запада, гл. 10 (пол­ный текст книги см. на сайте: http:// libereya.ru/biblus/bukenen).

24 К. Маркс. Критика гегелевской филосо­фии права.

25 Г. Раушнинг. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 51-54.

26 Всеобщая декларация прав человека, преамбула.

27 Humanist Manifesto II, preface (http://www.americanhumanist.org/about/manifesto2.html).

28 Ibid., section on Religion.

29 Н. Бердяев. Пути гуманизма. В кн.: Ис­тина и откровение. СПб., 1996. С. 194.

30 Еф. 5:22-23; Кол. 3:18.

31 Еф. 5:21.

32 1 Кор. 11:11-12. Основы социальной кон­цепции Русской Православной Церкви X, 5.

33 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви X, 6.

34 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви X, 3-4.

35 Пс. 126:3.

36 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви XII, 2.

37 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви XII, 3.

38 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви XII, 9.

39 Катехизис Католической Церкви 2363-2365.

40 Катехизис Католической Церкви 2383.

41 Катехизис Католической Церкви 2362.

42 Катехизис Католической Церкви 2365-2366.

43 Катехизис Католической Церкви 2367-2369.

44 Катехизис Католической Церкви 2370.

45 Катехизис Католической Церкви 2270-2275.

46 Катехизис Католической Церкви 2361.

47 Катехизис Католической Церкви 2359.

48 Катехизис Католической Церкви 2379-2380.

49 Катехизис Католической Церкви 2352-2355.

50 Катехизис Католической Церкви 2356-2358.

51 См., например, В. Райх. Сексуальная рево­люция, гл. 3 (http://www.orgonomic.narod.ru/w/lib/sexrev/sexrev9.htm#hdr_15).

52 П. Бьюкенен. Смерть Запада, гл. 2.

53 В данном случае речь идет об аборте в течение первых 12 недель беременности.

54 Данные почерпнуты из исследования: Phillip B. Levine, Douglas Staiger. Abortion as Pregnancy Insurance. National Bureau of Economic Research, 2001 (http://irm.wharton.upenn.edu/F01-Levine.pdf).

55 В Ирландии запрещены любые формы аборта; в Польше, Испании и Португалии разрешен лишь аборт при особых обстоятель­ствах, например, при угрозе жизни матери.

56 Ср. Основы социальной концепции Рус­ской Православной Церкви XII, 9.

57 Подробная статистика содержится в ма­териале Human Population: Fundamentals of Growth (http://www.prb.org/Content/NavigationMenu/PRB/Educators/Human_Population/Population_Growth/Population_Growth.htm).

58 Патрик Дж. Бьюкенен. Смерть Запада, гл. 1.

59 Патрик Дж. Бьюкенен. Смерть Запада, гл. 2.

60 Там же.

61 The Real Hemlock Society (http://www.notdeadyet.org/hemlock.htm).

62 Право на смерть (http://xx.lipetsk.ru/xx_17.shtml).

63 P. J. King. Lessons from History: Euthanasia in Nazi Germany (http://www.pregnantpause. org/euth/nazieuth.htm); Holocaust Encyclopedia: Euthanasia Programme (http://www.ushmm.org/wlc/article.php?lang=en&ModuleId=10005200).

64 Парламентская Ассамблея Совета Евро­пы, документ № 9898 от 10 сентября 2003 года (http://assembly.coe.int/Documents/WorkingDocs/Doc03/EDOC9898.htm).

65 См, например, Lawrence Stephens. Suicide: A Civil Right (http://www.antipsychiatry.org/suicide.htm).

66 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви XII, 8.

67 Там же.

68 Катехизис Католической Церкви 2277-2278.

69 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви XII, 8.

70 Катехизис Католической Церкви 2278.

71 Основы социальной концепции Русской Православной Церкви XII, 8.

72 Старение населения: цифры и факты (http://www.un.org/russian/conferen/ageing/facts.htm).

73 Ср. Гуманистический манифест 2000 года, гл. II.

74 Втор. 30:15-19.

Текущий номер:

Содержание текущего номера: