протоиерей Александр БОЛОННИКОВ
Минская Духовная Семинария, бакалавр богословия—1995; Ecumenical Institute (Bossey, Switzerland)— 1998, Московская Духовная Академия, кандидат богословия—1999, Аспирантура МДА при ОВЦС — 2001, доцент Минской Духовной Академии — 2006, cекретарь Ученого Cовета Минской Духовной Академии

Труды Минской духовной академии / Труды №4, 2006 / АРХИЕПИСКОП ФЕОФАН (БЫСТРОВ): ЖИЗНЬ КАК ПОДВИГ

АРХИЕПИСКОП ФЕОФАН (БЫСТРОВ): ЖИЗНЬ КАК ПОДВИГ

Детство и юность

Архиепископ Феофан (в миру Василий Дмитриевич Быстров) родился в селе Подмошье, Лужского уезда, С.-Петербургской гу­бернии. Не все источники единогласны в указании даты его рожде­ния, что чаще всего объясняется путаницей старого и нового стиля. При этом наибольшее огорчение вызывают искаженные данные, приводимые в современных энциклопедических изданиях11. Пра­вильной датой рождения Василия Быстрова необходимо считать 31 декабря 1873 года, о чем свидетельствует вид на жительство в г. Лимерэ, составленный на основании паспорта архиепископа Фео­фана (ксерокопию этого документа см. на с. 53). Эти данные под­твердил и ныне здравствующий внучатый племянник владыки Феофана преподаватель С.-Петербургской Духовной Академии протоиерей Николай Преображенский. Мы выражаем глубокую благодарность отцу Николаю за ценные указания и за предостав­ленные фотографии из личного архива – без всего этого наша рабо­та была бы значительно беднее.

Отец будущего архиепископа, Дмитрий Николаевич Быстров, был священником Знаменской церкви села Подмошье. Мать, Ма­рия Ивановна Быстрова (урожденная Разумовская)12, взрастила, кроме Василия, еще четверых детей. Строгое церковно-традиционное воспитание, полученное всеми детьми, сказалось на их дальнейшей жизни. Если владыка Феофан стал твердым защит­ником Православного вероучения, то его брат протоиерей Михаил явился исповедником веры, приняв мученическую кончину от бо-гоборческой власти в 30-х годах. Довольно любопытным является факт, что Мария Ивановна Быстрова видела во сне еще малолетне­го своего сына Василия, стоящего «в алтаре на архиерейском воз­вышении и благословляющего народ»13.

Вряд ли обратили тогда внимание на этот сон простые роди­тели будущего архиепископа. Бедность семьи побудила их доволь­но рано отдать сына в начальное училище при Александро-Невской Лавре г. С.-Петербурга, где за неординарные способности он был поставлен на казенный счет,

Его успехи в учебе сочетались со скромностью и готовно­стью всегда помочь своим одноклассникам, что вызывало ответное уважение с их стороны, засвидетельствованное в дорогом подарке -они преподнесли Василию «золотой нагрудный крест большой ве­личины, вершка в 1,5-2 длины. Я сам видел его, – вспоминает ми­трополит Вениамин (Федченков), – Быстров, видимо, ценил этот дар»14. Такое подлинно человеческое отношение ко всем окру­жающим его людям он сохранит и в будущем, когда его характери­стиками станут; «необыкновенная выдержка, воспитанность, дели­катность в обращении, ласковая внимательность ко всем приходя­щим и сердечная отзывчивость на всякое горе и нужду»15.

Получив начальное богословское образование в Духовном училище, Василий Быстров продолжил обучение в семинарии. Здесь он также прилежным изучением всех дисциплин развивал свои интеллектуальные способности, благодаря которым переходил из класса в класс, обгоняя своих сверстников. Окончание курса семинарии будущего архиерея-богослова было блестящим. Его фа­милия открывала список выпускников первого разряда16. Позднее имя будущего ректора С.-Петербургской Духовной Академии ис­следователи ее исторического пути будут ставить в один ряд с име­нами «крупных ученых, выдающихся профессоров, которые вышли из числа воспитанников семинарии»17.

Точно так же список лиц, зачисленных в число студентов С.-Петербургской Духовной Академии по результатам вступительных экзаменов начинался фамилией ее будущего ректора. Однако мо­жет показаться несколько странным, что столь талантливого сту­дента «школьные занятия не увлекали»18. Наибольшее разочарова­ние юному Василию Быстрову принесло тщательное изучение фи­лософии. Надеясь найти в ней ответ на вопрос о смысле жизни, он обнаружил, что все философы, чьи сочинения были доступны «скрупулезному исследователю», каждый по-своему, решали этот главнейший для всякого человека вопрос, так и не приходя к един­ству.

Вывод, сделанный в результате такого открытия, о том, что единоличное умствование, пусть даже основанное на строгих за­конах логики, не может привести человека к познанию Истины, к наделению смыслом человеческого бытия, а значит, и неспособное избавить его от страданий, ощущения бесцельности своего сущест­вования, побудил студента Быстрова обратиться к соборному голо­су Церкви, Этим голосом для Быстрова стали творения святых от­цов Православной Церкви, единомыслие которых объясняется од­ним Источником их знаний – Духом Истины. А глубоко изучить их труды будущему богослову помогло знание многих языков, среди которых – древнееврейский, арамейский, древнеегипетский, аккад­ский (ассировавилонский), санскрит (древнеиндийский), китайский и другие19. Митрополит Вениамин сохранил воспоминания о том, как Василий Быстров, получая от родителей на каникулах не более рубля, клал эти деньги «в карман пиджака и не тратил до ближай­ших каникул. А перед отъездом домой покупал какой-нибудь ино­странный словарь и в дороге начинал уже изучать его… Он знал 11 языков»20.

С этого времени учеба будущего архиерея стала приносить все большие и большие плоды. Одаренность незаурядными спо­собностями в сочетании с усердием и прилежанием к наукам обес­печила ему первенство среди сокурсников и в Академии. Нельзя исключать из внимания и тех условий, в которых студент Быстров формировался как ученый-богослов.

Наиболее вероятно предположить, что любовь к языкам за­родилась у Быстрова под влиянием профессора С.-Петербургской Духовной Академии, всемирно известного церковного историка Василия Васильевича Болотова, поражавшего всех своей эрудици­ей. «С особым теплом и вниманием относился он к юному Васи­лию. На одной семестровой работе Быстрова Василий Васильевич поставил ему балл «5+++» – до такой степени она была хорошо написана! Но чтобы не любоваться этим, Быстров уничтожил ее»21. Среди других известных ученых, чьи лекции довелось ему слу­шать, были Н.Н. Глубоковский, А.П. Лопухин и другие.

Заканчивая курс Духовной Академии, Василий Быстров со­средоточил свое внимание на специализации по кафедре Библей­ской истории. Под руководством одного из лучших знатоков ветхо­заветного текста, ординарного профессора этой кафедры, доктора богословия Федора Герасимовича Елеонского он написал диссер­тацию на тему; «Тетраграмма, или ветхозаветное Божественное имя Иегова»22, которая до сего дня рассматривается как «серьезный вклад в богословскую литературу»23. Получив за это исследование научную степень кандидата богословия, выпускник Академии Ва­силий Быстров был поощрен и денежной премией, «Согласно представлению комиссии по присуждению денежных наград за лучшие кандидатские сочинения студентов IV курса Академии, окончивших курс в 1896 году, выдать награду за сочинения канди­датам: Василию Быстрову премию митрополита Иосифа (165 руб­лей)…»24. Это была самая высокая премия, присуждавшаяся по та­ким поводам. Она превышала в три раза размеры других премий. Так, например, Николай Сагарда, окончивший Академию вместе с Василием Быстровым, был удостоен поощрения «из процентных денег с юбилейного капитала» в размере 50 рублей25.

Кроме того, высокую оценку первому научному труду буду­щего ученого-архиерея дал профессор Ф.Г. Елеонский в своем от­зыве на «Тетраграмму»: «Сочинение г. Быстрова представляется заслуживающим не только присуждения автору степени кандидата богословия, но и допущения, при некоторых изменениях и допол­нениях, к соисканию степени магистра. Во всяком случае этот труд заслуживает особенного внимания со стороны Совета Академии»26. Совет прислушался к мнению заслуженного профессора, и кандидат богословия Быстров Василий был оставлен при Академии профессорским стипендиатом по кафедре Библейской истории27 с правом переработать кандидатское сочинение в магистерскую дис­сертацию.

 

От ученичества к учительству

Свои труды в С.-Петербургской Духовной Академии моло­дой богослов продолжил преподаванием курса Библейской исто­рии. «В своих занятиях за 1896/97 академический год, – писал в от­чете о проделанной работе профессорский стипендиат Василий Быстров, – я имел в виду познакомить как с общим курсом Библейскои истории, так и с некоторыми частными вопросами его»28.

Однако, как видно из дальнейшего содержания этого отчета, работа, проделанная Быстровым, должна быть названа не «знакомством» с общим курсом предмета, а глубоким и основа­тельным исследованием всех доступных ему источников древней и современной литературы, как отечественной, так и иностранной. Причем две трети всей использованной им литературы составляют работы иностранных исследователей (более двадцати источни­ков)29. Такой подлинно научный принцип в подходе к критическо­му исследованию любого вопроса красной нитью пройдет через все богословские труды ученого архиерея,

После предоставления стипендиатского отчета Василий Быстров был избран исполняющим должность доцента Академии по той же кафедре Библейской истории, чему предшествовал выход в отставку профессора Елеонского30. Литографированная копия ру­кописных лекций молодого ученого хранится в фондах библиотеки С.-Петербургской Духовной Академии.

Но доцент Академии Быстров не ограничивался одним лишь предметом Библейской истории. Знание языков он использовал для дальнейшего самообразования, тщательно изучая творения святых отцов. Первоначально он записывал в свой дневник собственные размышления по поводу тех или иных событий, апеллируя к свято­отеческому опыту боговидения. Но чем дальше он вел свой днев­ник, как вспоминает митрополит Вениамин, тем больше «увеличивались выписки из святых отцов, так что в конце его епи­скоп Феофан выписывал одни выдержки из них»31 . Безусловно, это наглядно свидетельствует о том, что его внутреннее состояние полностью соответствовало опыту святых отцов и подвижников. Вероятно и то, что такое близкое сродство со святоотеческим на­следием привело Василия Быстрова к убеждению практически приобщиться к опыту святых тайнозрителей, руководствуясь на этом опасном пути углубленным изучением их творений.

Все, кто знал владыку Феофана, единодушно вспоминают о его энциклопедических знаниях святоотеческого эпистолярного и агиографического наследия, благодаря которым в своем богосло­вии он «настаивал на исключительном следовании святым от­цам»32. Наиболее ярким, а оттого и удивительным (в контексте бу­дущей богословской полемики архиепископа Феофана с митропо­литом Антонием (Храповицким) является признание митрополита Антония. Передавая свою духовную дочь в дальнейшее руково­дство владыке Феофану, он свидетельствует, что Высокопреосвя­щенный архиепископ-аскет «лучше всех знает отцов»33, «Действительно, он был напитан ими»34, – прибавляет митрополит Вениамин, который в свое время, живя бок о бок с архиепископом Феофаном, также пользовался его духовным водительством.

Приняв твердое решение в определении своего дальнейшего жизненного пути, Василий Быстров получил на то благословение митрополита Антония (Вадковского), который, среди прочего, спросил его о том, какое имя хотел бы он получить при постриге. Ответ Василия Дмитриевича соответствовал серьезности его отно­шения к монашеству. Он сказал, что желает начать этот путь с от­речения от своей воли. Но здесь его уловил мудрый митрополит, сказав: «Хорошо! Так вот Вам первое послушание: скажите, какое имя Вы хотели бы получить?»35. Во исполнение благословения, Ва­силий сказал, что хотел бы носить имя Феофана, Вышенского За­творника. Тем самым он избрал образ иноческого жития по приме­ру святителя Феофана, который мудро сочетал молитвенно-аскетический подвиг и богословие. Как увидим ниже, архиепископ Феофан проведет последние дни своей жизни в затворе, повторяя подвиг Вышенского Затворника.

Вскоре после пострига, который состоялся 21 ноября 1898 года, монах Феофан был рукоположен в сан иеродиакона, а затем и иеромонаха (6 декабря того же года)36 . Приближалось время адми­нистративного служения своей almae matri.

Смена столетий для С.-Петербургской Духовной Академии сопровождалась переменами в ее руководстве. Инспектор Акаде­мии архимандрит Сергий (Страгородский) был назначен ректором с возведением в сан епископа. Иеромонах Феофан был возведен 28 января 1900 года в сан архимандрита и назначен исполняющим обязанности инспектора37. Митрополит Антоний, вручая посох но­вопоставленному архимандриту-инспектору, сказал: «Неси возло­женное на тебя послушание с кротостью и терпением, ища не сво­его личного блага, а блага вверяемых тебе питомцев общей нам ма­тери-Академии»38. Став с этого времени «ближайшим помощником по Академии ее Преосвященного ректора епископа Сергия (Страгородского), впоследствии Святейшего Патриарха Москов­ского и всея Руси»39, архимандрит Феофан прекрасно понимал, что «школа любая это формирование человека. Школа духовная – со­зидание духовности в человеке, подчинение духу для стремления к полноте и счастью земного бытия в преддверии вечной жизни, в раскрытии истины Божественного откровения»40. И эта цель ус­пешно достигалась инспектором-аскетом, благодаря его совершен­ным знаниям святоотеческого наследия, которым он сам постоянно руководствовался как в богословии, так и в исполнении своих ад­министративно-педагогических обязанностей.

Именно за такую цельность его личности и уважали отца Феофана его коллеги и любили студенты. Митрополит Вениамин (Федченков), учившийся в то время в Академии, вспоминает в од­ной из своих книг: «… в Академии все мы… были под сильным влиянием аскета-инспектора, архимандрита Ф(еофана)»41. А в дру­гом месте владыка Вениамин поясняет причину столь сильного впечатления, производимого инспектором на студентов. Его «ежедневные посещения богослужений. Стояние в алтаре за шка­фом, чтобы не видели его. Постоянное присутствие на обедах и ужинах в студенческой столовой»42, – учили их не голой теорией и жестким требованием исполнения распорядка Академии, а личным примером искренней жизни отца Феофана. «Иногда он в полутьме (после вечерних молитв – А.Б.) говорил нам речи-проповеди. Они всегда были глубоки богословски и мистичны по содержанию»43, что побуждало слушателей к прилежанию в науках и стремлению применить получаемые знания в личном духовном опыте.

Исполняя должность инспектора Академии, архимандрит Феофан также исполнял должность доцента по той же кафедре Библейской истории. Разделяя курс на два полугодия, он «в тече­ние первой половины читал лекции по Ветхозаветной Библейской истории, а в течение второй – излагал Откровенное учение о Цар­стве Божием»44, к достижению которого его увлекал опыт святых отцов.

Утверждение в должности инспектора Академии требовало от архимандрита Феофана формального свидетельства об углубле­нии его научных знаний. Этим и объясняется тот факт, что четыре года отец архимандрит был лишь «исправляющим» эту должность. Только в 1905 году он был удостоен степени магистра богословия за переработанную диссертацию «Тетраграмма, или ветхозаветное Божественное имя Иегова», возведен в звание экстраординарного профессора и утвержден инспектором Академии45 .

Изучив этот период истории С.-Петербургской Духовной Академии, архиепископ Выборгский Кирилл (ныне митрополит Смоленский и Калининградский) замечает: «… к чести выдвинув­шихся в то время в руководство СПбДА представителей так назы­ваемого ученого монашества следует сказать, что, благодаря своим личным качествам и высокому научному авторитету, многие из них стали выдающимися организаторами и руководителями отече­ственного богословского образования»46. При этом он ставит имя архимандрита Феофана вслед за епископом Антонием (Вадковским), епископом Сергием (Страгородским) и епископом Сергием (Тихомировым).

Неординарность личности архимандрита Феофана, естест­венно, притягивала к нему студентов. Многие называли его на­стоящей «ходячей энциклопедией всех богословских знаний и все­го того, что касалось внутренней духовной жизни христианина»47. Поэтому студенты обращались к нему как с вопросами богослов­ского характера, так и за духовным руководством. В качестве наиболее яркого примера можно указать на имя митрополита Вениамина (Федченкова), который, будучи студентом С.-Петербугской Академии, исповедовался у этого ученого духовника. Примечательно, что отец Феофан, с каким бы вопросом к нему ни обращались, всегда «избегал говорить что-либо от «себя», но тотчас ходил к своему книжному шкафу, в котором хранились неоценимые и столь любимые им с юности сокровища – святоотеческие творения, мгновенно находил точный и нужный ответ в та иной книге на поставленный ему вопрос, и посетитель уходил от него глубоко удовлетворенный тем, что получил вы авторитетное решение мучившего его вопроса»48. Как увидим далее, такой подход к богословствованию будет насквозь пронизывать все его сочинения, сообщая им тем самым еще больший авторитет.

Благодаря уникальному дарованию отца инспектора, вокруг него стал сплачиваться кружок студентов, научившихся от него любови к творениям святых отцов. Серьезное изучение их эпистолярного наследия на заседаниях кружка, которые чаще всего проходили на квартире инспектора (в этом же здании Академии49) началось с анализа творений святителя Иоанна Златоуста, поэтому кружок был назван Златоустовским. Такое начинание не встретило среди студентов всеобщего понимания, и многие из них с иронией называли последователей отца инспектора «феофанитами». Митрополит Вениамин объясняет происхождение этого прозвища тем, что все знали, как «любили мы и чтили отца Феофана»50, почему никто из почитателей инспектора не обижался на эту иронию.

А не любить своего учителя его единомышленники-студенты не могли, ведь он помогал понять не только букву, но и проникнуться духом опытных боговидцев. Значение «златоустовского» кружка открылось очень скоро, когда в годы обновленческой сму­ты его участники, сформировавшие под руководством архимандри­та Феофана православное отеческое мировоззрение, устояли перед соблазном отпадения от Церкви.

Духовник Царской Семьи

1905 год ознаменовался для архимандрита Феофана еще од­ним немаловажным событием в его жизни. В дневнике императора Николая II от 13(26) ноября читаем: «Принял архимандрита Фео­фана, инспектора С.-Петербургской Духовной Академии»51. Зна­комство еще довольно молодого архимандрита с царственным до­мом состоялось через семьи Великих Князей Петра Николаевича и Николая Николаевича, о чем свидетельствует протопресвитер Ге­оргий Шавельский: «В начале нашего столетия огромной популяр­ностью в высших благочестивых кругах г. Петербурга пользовался инспектор СПб Духовной Академии архимандрит (1901-1909 гг.), а потом (1909-1910 гг.) ее ректор – епископ Феофан (Быстров). Большой аскет и мистик, он скоро стал известен при дворе, где ув­лечение мистицизмом было очень сильно. Первой из высочайших особ близко познакомилась с отцом Феофаном Великая Княгиня Милица Николаевна, жена Великого Князя Петра Николаевича, живо интересовавшаяся всякими богословскими вопросами, затем вся семья Великого Князя Николая Николаевича и, наконец, Цар­ская Семья»52. Тот факт, что очень скоро после этого знакомства отец Феофан стал духовником Всероссийского Императора и его Семьи, является немаловажным свидетельством тому, какое впечатление производила на окружающих выдающаяся личность уче­ного-аскета.

В будущем, уже за пределами своей Родины, архимандрит Феофан будет вспоминать «с великим умилением, как он совершал по будним дням во дворцовом храме Литургию, а Государыня Им­ператрица и четыре Великих Княжны сами пели на клиросе всю Литургию и исповедовались всегда со слезами»53. О том, какое влияние оказывал отец Феофан на духовное состояние Император­ской Семьи, можно предположить на основании изданных недавно брошюр с выписками из творений святых отцов, сделанными Им­ператрицей Александрой Федоровной54, Как видно, архимандрит Феофан и здесь был верен своему принципу учительства и духов-ничества: святые отцы – верный путь жизни христианина.

Заботясь о духовном здоровье Их Высочеств, архимандрит Феофан не оставлял своих научно-педагогических трудов. Будучи инспектором Высшей духовной школы С.-Петербурга, он в из­вестные периоды ее жизни принимал на себя полное управление ею55. Так, «Русский паломник» сообщал своим читателям: «Во гла­ве Академии ныне, в качестве исполняющего обязанности ректора, Высокопреосвященный архимандрит Феофан (Быстров), известный как строгий сторонник православной церковности, как глубокий аскет и носитель святоотеческих предании»56.

Этот период жизни отца Феофана чаще других из всей его биографии встречается в исторических исследованиях и очерках, главным образом посвященных Царской Семье. При этом, как пра­вило, ставится на вид тот факт, что посредством архимандрита Феофана Семья последнего Российского Императора оказалась под влиянием Григория Распутина. «И как-то приглушенней, – замечает один современный историк, – без акцентов, «досказывается» обыч­но история о том, как царский духовник впал в немилость из-за своего «протеже»57. Наша же цель в рассмотрении данного пункта биографии будущего архиепископа состоит в том, чтобы на осно­вании различных, порой противоречивых, свидетельств внести не­обходимые черты в составление объективного портрета его неза­урядной личности, что, несомненно, поможет понять и его бого­словие.

Все современники тех событий единодушно указывают на одну причину, послужившую основанием известной дружбы ар­химандрита Феофана с Распутиным; «он всегда искал каких-нибудь «святых» – живых»58, И ему, как человеку «высокой под­вижнической жизни, Распутин показался религиозно-значительной, духовно-настроенной личностью»59, так что сам «он говорил, по словам бывшего министра финансов В.Н. Коковцева, что Распутин «доходил до такого глубокого молитвенного настроения», которое архимандрит Феофан «встречал в редких случаях среди наиболее выдающихся представителей нашего монашества»60. При этом дру­гой очевидец замечает, что нет данных утверждать, чтобы слава Распутина, как подвижника, раздувалась бы в этот период времени искусственно… Распутин…, вероятно, обладал действительно каки­ми-либо качествами и особенностями, выдвинувшими его на по­верхность и заставившими говорить о нем. Этот слух дошел и до столицы России»61.

Есть несколько несогласующихся до конца свидетельств о том, как произошло знакомство архимандрита Феофана с Распути­ным. По одному из них, инспектор С.-Петербургской Академии «не раз» ездил к нему на родину в Сибирь, «почитая его за праведника»62. Но об этом ничего не говорил близкий в ту пору к отцу Фео­фану митрополит Вениамин (Федченков). Напротив, он утвержда­ет, что Григорий Распутин, побывав в Казани, «познакомился с мо­нахами-профессорами и студентами Духовной Академии и произ­вел на них сильное впечатление. Они порекомендовали ему отпра­виться в Санкт-Петербургскую Духовную Академию, где тогда ректором был епископ Сергий, а инспектором – известный по своей подвижнической жизни и учености архимандрит Феофан. Оба эти человека были безукоризненно честные люди, глубоко религиоз­ные монахи, пользовавшиеся заслуженным авторитетом в церков­ных кругах, а отец Феофан уже и в некоторых великосветских как духовник и богослов, К ним в Казанской Академии дали сопрово­дительное письмо Распутину»63. С этим свидетельством согласно и замечание Спиридовича о том, что именно «в Казани родилась сла­ва Распутина»64.

И если обычно мы встречаем утверждение о том, что архи­мандрит Феофан привлек к себе Распутина, увидев в нем конкрет­ный образ «раба Божия», «святого человека»65, то князь Жевахов считает, что это Распутин склонился «пред высотою нравственного облика архимандрита Феофана, исключительной настроенности и огромного авторитета», имевшего «большое влияние на студентов Академии» и производившего «на окружающих сильнейшее впечатление»66.  

Необходимо, однако, сказать, что при всем авторитете отца Феофана его столь близкое общение с Распутиным было оценено многими видными людьми как близорукость. Жена Д. Мережков­ского 3. Гиппиус вспоминала: «Епископ Феофан был монах редкой скромности и тихого, праведного жития. Помню его, маленького, худенького, молчаливого с темным, строгим личиком, с черными волосами, такими гладкими, точно они были приклеены. Но он смотрел «горе», поверх человека, – где ему распознать было сразу хитрого сибирского мужичонку»67,

Другой очевидец этих событий объясняет феномен Распутина состоянием всего вообще общества того времени. «Спокойной, здоровой религиозностью в этом обществе тогда не удовлетворя­лись, как вообще в жизни, так и в религии тогда искали острых ощущений, чрезвычайных знаний, откровений, чудес, – вспоминает протопресвитер Георгий Шавельский. – Светские люди увлекались спиритизмом, оккультизмом, а благочестивые епископы, как Фео­фан и Гермоген, все отыскивали особого вида праведников, вроде Мити Гугнивого, Дивеевской «провещательницы», Ялтинской ма­тушки Евгении и т.п. Распутин показался им отвечающим требованиям, предъявляющимся к подобного рода праведникам»68.

При общей справедливости свидетельства отца Георгия Шавельского, мы полагаем, что было бы более объективно объяснить эту близорукость архимандрита Феофана «необыкновенной нрав­ственной чистотой его, благодаря которой он не понял, что за человек этот Григорий»69.

Существуют различные мнения и относительно роли архи­мандрита Феофана в проникновении Распутина в Императорскую Семью. Митрополит Вениамин, непосредственно наблюдавший происходившие события, отрицает прямое участие своего духовни­ка в этом деле. «В некоторых кругах, – пишет он, – думали, будто архимандрит Феофан сам привел Распутина в царский дворец. Это неверно. Он познакомил его, разумеется, как человека Божия, с од­ной великокняжеской семьей, ему близко знакомой духовно. А оттуда его уже познакомили со дворцом царя»70. Уточнения этому свидетельству мы находим в «Воспоминаниях последнего прото­пресвитера Русской Армии и флота» отца Георгия Шавельского, Он пишет, что архимандрит Феофан «был очарован «духовностью» Григория… и познакомил его с великой княгиней Милицей Нико­лаевной. Распутин стал посещать дом великого князя Николая Ни­колаевича… Обе сестры, великие княгини, были тогда в большой дружбе с молодой императрицей, еще более их мистически настро­енной. Они ввели в Царскую Семью нового «пророка» и «чудотворца» Григория Распутина»71.

Искреннее отношение к Распутину дало повод отцу Феофану сомневаться в правдивости первых слухов о его личной жизни. Но чувство ответственности за духовное состояние Императорской Семьи превозмогло личные отношения и побудило царского ду­ховника проверить некоторые факты. Владыка Феофан (к тому времени он был возведен уже в епископский сан с назначением на ректорство Академии) увещал Распутина «изменить образ жизни, но это было уже поздно, он шел по своему пути, – с сожалением вспоминает митрополит Вениамин, – Епископ Феофан был у царя и царицы, убеждал их уже быть осторожными в отношении Г.Е, (Григория Ефимовича Распутина – А.Б.), но ответом было раздражение царицы…»72. После обнаружения документальных фактов о порочности Распутина отношения епископа Феофана с ним были разорваны, что произошло в начале 1910 года, как свидетельствует об этом епископ Саратовский Гермоген: «В начале 1910 года… я получил письмо от владыки Феофана. В письме этом последний сообщал мне, что Григорий Распутин оказался совершенно недостойным человеком. Владыка приводил мне целый ряд фактов, по­рочащих Распутина как человека развратной жизни»73.

Говоря о разоблачении Распутина, князь Жевахов замечает: «Как первыми побежали навстречу Распутину лучшие, наиболее религиозные люди, так теперь эти же люди первыми выступили против него, охваченные негодованием и горечью разочарования. Более всех страдал, конечно, епископ Феофан»74. Безусловно, он понимал, что разоблачение Распутина обнажит его ошибку, что в свою очередь скажется на его духовном авторитете во Дворце. Вполне вероятно и то, что владыка мог предвидеть безуспешность своей миссии ввиду сильнейшего влияния Распутина на семью им­ператора. Но и здесь он предпочтет верность истине. В 1911 году епископ Феофан обратился к Священному Синоду с предложением выразить императору официальное недовольство безнравственным поведением Распутина. Но Синод определил это делом духовника Царской Семьи. (Подобная ситуация сложилась у епископа Феофа­на в эмиграции, когда он после личных стараний убедить митропо­лита Антония (Храповицкого) в его догматических заблуждениях обратился в Синод Русской Православной Церкви Заграницей дать официальный ответ по поводу его сочинения «Догмат искупле­ния»).

Любопытным является собственное мнение епископа Феофа­на о Распутине, которое он высказал чрезвычайной комиссии Вре­менного правительства: «Он (Распутин) не был ни лицемером, ни негодяем. Он был истинным человеком Божиим, явившимся из простого народа. Но под влиянием высшего общества, которое не могло понять этого простого человека, произошла ужасная духов­ная катастрофа, и он пал. Окружение, которое хотело, чтобы это случилось, оставалось равнодушным и считало все происшедшее чем-то несерьезным»75. Показательным является и тот факт, что эта «специальная комиссия, назначенная Временным правительством с В.М Рудневым во главе в 1917 году, официально установила пол­ную непричастность владыки Феофана ко всей этой так называе­мой «распутинщине»76.

Ректор – епископ

Как было уже сказано выше, архимандрит Феофан неодно­кратно исполнял обязанности ректора Академии еще в свою быт­ность инспектором С.-Петербургской высшей духовной школы. Причем, в последний раз замещать ректора ему пришлось почти целый год.

После освобождения епископа Сергия (Тихомирова) от должности ректора С.-Петербургской Духовной Академии в связи с назначением его помощником начальника Российской Духовной Миссии в Японии на освободившуюся вакансию Совет Академии избрал экстраординарного профессора магистра богословия про­тоиерея Т.А. Налимова. Но, несмотря на утверждение своего из­брания Святейшим Синодом, он взял самоотвод, «Вследствие этого архимандрит Феофан, вступивший в исправление должности рек­тора на основании параграфа 33 академического устава непосред­ственно за уходом Преосвященного Сергия, т.е. с 31 марта 1908 го­да, продолжал нести ректорские обязанности и далее, вплоть до назначения его на должность ректора Святейшим Синодом»77.

Вполне возможно, что столь продолжительная отсрочка на­значения нового ректора связана с формальными требованиями к административным должностям Академии, Устав 1869 года опре­делял, что «ректор назначается Святейшим Синодом, но должен был иметь непременно высшую ученую степень доктора богословия и преподавать один из предметов академического курса»78, Од­нако высокий научный авторитет архимандрита Феофана среди его коллег-профессоров позволил сделать исключение из тех правил. Профессор протоиерей С. Соллертинский в «Опыте исторической записки о состоянии С.-Петербургской Духовной Академии» заме­чает: «… что касается до представителей высших должностей вто­ростепенного класса – до отцов ректоров т.е., то бесспорно, что ученая образованность является наиболее прямой и прочной внут­ренней основой для права их быть начальниками»79.

Указ Святейшего Синода за № 136180 о назначении инспек­тора Академии магистра богословия архимандрита Феофана на ва­кантную должность ректора последовал 4 февраля 1909 года. Это служение ученого-ректора продлилось немного – чуть больше года81 и ознаменовалось значительным событием в его жизни. Шестого февраля «Государь Император … Высочайше утвердить соиз­волил всеподданнейший доклад Святейшего Синода о возведении ректора С.-Петербургской Духовной Академии архимандрита Феофана, в г. С.-Петербурге, в сан епископа Ямбургского, четвертого викария С.-Петербургской епархии»82.

Наречение отца Феофана было совершено «в субботу 21 фев­раля в зале заседаний Святейшего Синода в присутствии Г. Обер-Прокурора Святейшего Синода, тайного советника С.М. Лукьянова и прочих чинов центрального управления ведомства Православно­го Исповедания»83. Среди совершавших чин наречения были священномученик Владимир (Богоявленский), занимавший в ту пору Московскую кафедру, С.-Петербургский митрополит Антоний (Вадковский), будущий Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский), управляющий тогда Финляндской кафедрой. Они же совершили епископскую хиротонию будущего «затворника» в Троицком соборе Александро-Невской Лавры в воскресенье 22 февраля84.

Архиепископ Аверкий (Таушев) обращает внимание на тот факт, что отец Феофан был возведен в епископский сан в день памяти святителя Григория Паламы (вторая неделя Великого поста) . Это указывало на сходство судеб двух Святителей: обоим епи­скопам пришлось много потрудиться, отстаивая догматическое учение Православной Церкви. Уже сама речь архимандрита Фео­фана при наречении его во епископа имела догматическую окраску. Отметив в начале, что сам он «никогда не увлекался общест­венным служением и не искал его, и даже, по мере возможности, уклонялся от него», нареченный епископ в дальнейших словах ис­поведал глубину своей веры в Пресвятую Троицу и Ее Промысл: «И если, несмотря на такое мое настроение, я призываюсь к этому служению, то верю, что на это есть действительно воля Божия и что ко мне через стечение видимых обстоятельств невидимо глаго­лет Сам Господь, властно повелевающий мне восприять на себя бремя нового служения… Я наблюдаю в себе непрестанную борьбу жизни и смерти в области существования и естественного и благо­датно-духовного. О, как тяжела бывает временами эта борьба во мне, но да будет за нее благодарение Господу!.. Она глубоко уко­ренила в моем сердце ту спасительную истину, что сам по себе я -ничто, а все для меня – Господь. Он – моя жизнь, Он – моя сила, Он – моя радость. Отец, Сын и Святой Дух, Троица Святая и Преестественная, Божественная и обожествляющая всякое разумное бытие, неустанно и с любовью ищущее Ее и взирающее на Нее. К этой Преестественной Троице и в настоящее знаменательное для меня время, с верой и любовью горе обращаю я свой духовный взор… Глубоко верю, что, как некогда на Апостолов сошел в виде огнен­ных языков Святой Дух, от Отца через Сына исходящий, и на них невидимо почил и претворил их немощь в силу, так точно снизой­дет Он и на мое ничтожество и укрепит мою немощь. Усердно и смиренно прошу вас, богомудрые архипастыри, … вознесите и вы о мне священную молитву ко Святой Троице, да преизобильно обле­чет Она меня всеми дарованиями, потребными для нового служе­ния; да отверзет ум к разумению Божественных Тайн, да укрепит волю к совершению дел Божиих, да воспламенит сердце мое огнем всеоживляющей Любви Божественной… И да будет все мое служе­ние и вся моя жизнь во славу Триединого Господа, Которому Единому подобает всякая честь и поклонение во веки веков! Аминь»86.

Митрополит Вениамин (Федченков) назвал эту речь единст­венной в своем роде. Он совершенно точно указал и на то «главное, что отличает эту речь: это и вера в Пресвятую Троицу – от Нее все в мире! Вся мысль нарекаемого кружится около Троицы! Он Ею жи­вет, радуется и ждет благ… Так может говорить только тот, кото­рый живет Ею! Здесь – сущность жизни отца Феофана»87. И уже в этой речи он, как бы предвидя свое будущее призвание к охране­нию чистоты главнейшего православного догмата о спасении, на первое место среди испрашиваемых дарований, «потребных для нового служения», ставит отверзение ума «к разумению Божест­венных Тайн».

По окончании хиротонии возглавлявший ее С.-Петербургский митрополит Антоний (Вадковский), вручая жезл новопоставленному епископу Феофану, произнес речь88, в которой отмечал: «… Вместе со всеми архипастырями, рукоположившими тебя ныне в сан епископа, приветствую тебя, новорукоположенного архиерея, и мысленно молюсь, да сотворит тебя Господь делателя на ниве Своей непостыдна, право правяща слово Христовой Исти­ны. Своих учеников Господь научил разумевать, что Он в Себе Самом даровал им радость и жизнь, которых никто отнять не может… Тебе, брат возлюбленный, ведома эта жизнь во Христе и со Хри­стом… В сей жизни пребывай, в сей радости преуспевай. Благодать Божия, в архиерейском рукоположении на тебя сошедшая, да укре­пит тебя в сей жизни и да утвердит и да сотворит тебя в живом общении со Христом, приносяща плод мног…»89. Как видно, эта речь пронизана глубоким уважением Первенствующего члена Священ­ного Синода к новому епископу.

Свою любовь и радость принесли епископу Феофану и его ученики – «феофаниты». От имени Златоустовского кружка по­здравлял владыку Сергей Виноградов, который «сравнил его со святым архиепископом Солунским Григорием Паламой»90.

Ректорские труды теперь уже епископа Феофана продолжа­лись. Положение духовных школ того времени было чем-то похоже на современное их состояние – ожидание реформ. С назначением нового ректора С.-Петербургской Духовной Академии в 1909 году «указом Святейшего Синода от 4 февраля отменены «Временные Правила» по управлению духовными Академиями»91, ввиду чего была образована специальная синодальная комиссия92 по выработ­ке нового Устава Духовных Академий, Епископ Ямбургский Феофан трудился в ней наряду с архиепископом Финляндским Серги­ем (Страгородским), архиепископом Псковским Арсением, архи­епископом Волынским Антонием (Храповицким), с которым ему впоследствии будет предстоять серьезная догматическая полемика.

Кроме того, свою богословскую эрудицию Преосвященный ректор применял, будучи «цензором академических журналов «Церковный Вестник» и «Христианское чтение», а также состоя Председателем Комиссии по старокатолическому и англиканскому вопросам»93. Последняя была образована в 1892 году «для предва­рительного выяснения условий и требований, какие могли бы быть положены в основу переговоров о соединении старокатоликов с Православной Русской Церковью»94. Понятно, что вопрос, постав­ленный перед комиссией, требовал от всех ее членов (а от ее пред­седателя по преимуществу) глубоких знаний догматического уче­ния Православной Церкви, истории развития ее канонического права и других аспектов православного вероучения.

Год спустя труды епископа Феофана будут отмечены орде­ном Святого Владимира третьей степени95 (тремя годами раньше, тогда еще архимандрит Феофан, был награжден орденом Святого Владимира четвертой степени96), Эти награды не были случайны, как показывает целый ряд исследований по истории С.-Петербургской Духовной Академии. Некоторые данные из них уже приводились нами выше. Кроме того, в статье, посвященной 175-летию Ленинградской Духовной Академии, А.И. Чижов, говоря об уровне образования, которое давала С.-Петербургская богословская школа своим питомцам, и, указывая на достижения главного дела­ния Академии – «созидание православного богословия», приводит ряд выдающихся деятелей богословской науки- Среди таких имен, как «митрополит Макарий (Булгаков, +1882), епископ Феофан За­творник (Говоров, +1894), протоиерей Евгений Аквилонов, В.В. Болотов, А.И. Бриллиантов, Н.Н. Глубоковский», автор исследова­ния поставляет и имя архиепископа Феофана (Быстрова, +1940)97. Неоспоримо, что состояние любой организации зависит от ее возглавителя. Говоря о периоде ректорства владыки Феофана, многие исследователи утверждают, что «Петербургская Духовная Академия находилась тогда в расцвете»98.

Проявляя заботу об Академии в целом, ее ректор обращал пристальное внимание и на каждого студента в отдельности. За­служенный профессор протоиерей Михаил Кронидович Сперан­ский «часто вспоминал дни своего первого приезда в Петербург; первое посещение своей будущей almae matris…, неожиданную встречу в академическом саду с тогдашним ректором С.-Петербургской Духовной Академии епископом Феофаном (Быстровым). Высокообразованный человек, Преосвященный Феофан отличался вместе с тем простотой в общении, он принял живое участие в судьбе одаренного юноши»99.

Обучение в духовной школе, как правило, связано с опреде­лением каждым студентом своего будущего жизненного пути. И владыке Феофану, как ректору, приходилось рассматривать и нала­гать резолюции на многие прошения о пострижении в монашество. Он всегда лично встречался с подателем такого прошения и подол­гу беседовал, испытывая искренность его намерения. Но порой он отказывал в пострижении даже тем, кто был искренно настроен, но не до конца понимал сущность монашества. Сохранилось воспоми­нание о том, что владыка ректор «тем, которые на его вопрос, с ка­кой целью желают они принять иночество, отвечали, что они желают «послужить Церкви Христовой», он обыкновенно говорил, что для этого совсем не обязательно принимать иноческое звание, что можно послужить Церкви и не давая иноческих обетов. Един­ственным основательным доводом для принятия монашества вла­дыка Феофан считал искреннее и глубокое желание «спасти свою душу»100. В этом состоит еще одно различие воззрении епископа Феофана и митрополита Антония (Храповицкого), который, как из­вестно, будучи ректором сначала С.-Петербургской, а затем Мос­ковской Духовной Академии, совершил очень большое число по­стригов, без особой строгости относясь к каждому индивидуально­му случаю.

Отношение епископа Феофана к монашеским настроениям студентов находит оправдание в его личном аскетическом образе жизни. Истинный инок, он никогда не оставлял келейного правила. «В исполнении этих правил, – вспоминает митрополит Вениамин, -он был так тверд, что если почему-либо не мог вычитать их стоя, то становился на колени. А иногда и лежа перед иконами читал»101, обычно во время болезни. Дополняя это свидетельство, архиепи­скоп Аверкий писал; «Видно было по нему, что он никогда не ос­тавлял завещанной святыми отцами-подвижниками умно-сердечной молитвы… Молитва непрестанная была подлинно насущной потребностью его духа, жившего в горних высотах»102.

Молитвенный подвиг епископа-аскета нашел осмысление и в его богословских воззрениях. Кроме доступных нам сочинений ар­хиепископа Феофана, посвященных этой тематике, которые будут нами рассмотрены ниже, известен и еще один его труд – «Сотница глав о молитве». Это сочинение, вопреки своему обычаю хранить личную духовную жизнь в тайне, он прочитал митрополиту Вениамину. Главное, что хотел показать епископ Феофан в этой «Сотнице», состоит в том, что «молитва очень действенна в бедах и скорбях наших, молитва привлекает милость Божию, молитва от­гоняет бесов, молитва просвещает разум»103. Эти утверждения вы­несены Преосвященным молитвенником из личного опыта. Нельзя не заметить, насколько схожи эти высказывания с осмыслением молитвенного подвига в аскетических сочинениях преподобного Нила Синайского, преподобного Никиты Стифата, преподобного Иоанна Кассиана Римлянина, святителей Григория Паламы, Иоан­на Златоуста и многих других делателей умной молитвы. Отличием можно назвать лишь больший акцент, который епископ Феофан делает на роли молитвы в познании догматических истин просве­щенным в богообщении разумом.

Будучи сам богословом-практиком, Преосвященный Феофан старался привить такое же понимание христианской жизни и сво­им подопечным студентам, о чем свидетельствуют его искренние проповеди. Так, обращаясь к выпускникам Академии 1908/1909 учебного года после благодарственного молебна, он в своей речи «старался показать важное значение в жизни теплой, искренней и вместе простой, детской веры, которая одна дает человеку вели­чайшее и неизменное благо – общение с Богом, сообщая смысл и другим человеческим ценностям, между прочим и просвещению»104. И это не единственный пример подобного рода его про­поведей. Во время празднования 100-летия со дня основания С.-Петербургской Духовной Академии ее ректор «за литургией про­изнес слово об усвоении истины посредством веры и благодати»105. Далее, в главе, посвященной непосредственно богословским воз­зрениям епископа Феофана, мы будем опираться в том числе и на его проповеди, в которых нравственные наставления тесно пере­плетаются с догматическим учением.

Самоотверженные труды Преосвященного владыки ректора справедливо привлекали внимание высшего священноначалия. И за заслуги перед Церковью епископ Феофан «в январе 1910 года пе­реименован во второго викария»106 С.-Петербургской епархии. Но напряженная церковно-административная и научно-богословская работа, сочетаемая со строгим аскетическим образом жизни под­рывали его здоровье. Говоря о подвиге жертвенного служения рек­тора-монаха, «Русский паломник» писал: «В Духовной Академии, осветив духовно-нравственную атмосферу, среди студенчества Преосвященный Феофан создал целое направление, в своем роде школу «феофанитов», высоко подняв в общем строе церковное направление. Болезненное состояние здоровья ученого владыки-аскета заставляло его часто покидать Академию и лечиться на юге»107. Но здоровье его могло улучшаться лишь на непродолжи­тельное время, т.к. с возвращением в Петербург епископ Феофан приступал к прежним напряженным трудам. Благодарную память о своем ректоре-богослове С.-Петербургская Академия засвидетель­ствовала утверждением его своим почетным членом сразу после перевода епископа Феофана на Таврическую кафедру108.

На епархиях

Отдав тринадцать лет служению С.-Петербургской Духовной Академии, владыка Феофан получил указ от 19 ноября 1910 года о назначении его «епископом Таврическим и Симферопольским», викарием Полтавской епархии109. Некоторые недальновидные составители его жизнеописания, стараясь своими неумеренными уси­лиями умножить заслуги последнего Российского Императора, на­зывают этот перевод епископа Феофана осуществившемся «заботами Царского Семейства»110. Однако, очевидец тех событий протопресвитер Георгий Шавельский приводит диаметрально про­тивоположное объяснение назначению викария С.-Петербургской епархии на далекую Таврическую кафедру; «Рассорившийся с Рас­путиным епископ Феофан был удален в провинцию и оставался в царской немилости»111.

Управление южной епархией не было продолжительным. 25 июня 1912 года112 Преосвященный Феофан был отправлен в «почетную ссылку»113 в Астрахань «по той же самой причине»114. Этот перевод был губителен для слабого здоровья епископа . Он был вынужден выезжать в пределы «южных губерний России, на­деясь пребыванием в сухом климате укрепить свое здоровье»115.

Астраханская паства расположилась к своему новому епи­скопу с первого дня. Совершенно особое и неожиданное чувство охватило астраханцев, когда, сойдя с парохода, новый архиерей сразу направился в кафедральный собор для служения литургии, несмотря на то, что было тогда уже три часа пополудни116.

Об аскетическом образе жизни владыки Феофана сохранил любопытное свидетельство очевидец астраханского периода его епископства протоиерей Митрофан Молчанов. В своем письме от 20 января 1954 года он вспоминает: «Жизнь владыки была строго подвижническая: питался он простой пищей по уставу монашеско­му, спал он не на перине, а на войлочной кошме, а в головах было что-то твердое, зашитое в материю… Пальцы его левой руки всегда перебирали узелки четок»117. Но самое удивительное произошло в день отъезда астрахан­ского епископа на новую кафедру, когда оказалось, что в архиерей­ской казне нет денег даже на билет до Полтавы, куда он назначался указом императора от 8 марта 1913 года118. «И город купил билет для проезда владыки Феофана»119. Его провожали «не только пра­вославные, но и татары, и армяне, и даже евреи. Это были те, кто получал поддержку от владыки»120. В дополнение к этому приве­дем еще одно письменное свидетельство другого очевидца прово­дов епископа Феофана, которое сохранил архиепископ Аверкий. Астраханцы не хотели отпускать своего любимого архипастыря. «Но, когда он все-таки должен был уезжать, на вокзале собралась громадная толпа людей, и несколько сот человек легли на рельсы перед паровозом, чтобы поезд не мог идти… Это продолжалось несколько часов»121. Это, действительно, свидетельствует о том, что народ понял, кого он имел своим духовным руководителем и кого он терял в этот день.

Следующей в архиерейском служении владыки Феофана бы­ла Полтавская кафедра. Именно с этим титулом – архиепископ Пол­тавский – он и упоминается обычно во всех работах и документах дальнейшего периода.

На новой кафедре он так же, как и в предыдущих местах сво­его служения, довольно быстро завоевал авторитет. «Сколько при­ходилось нам встречать полтавцев, – пишет архиепископ Аверкий, -которые с величайшим благоговением и сердечным умилением вспоминали своего дивного архипастыря, бывшего поистине «не от мира сего»122.

После революции 1917 года в Полтаве активизировались се­паратистски настроенные «самостийники», поддерживавшие провозглашение Центральной радой в Киеве украинской автокефалии. Они требовали от епископа Феофана совершить в кафедральном соборе торжественную панихиду по Иване Мазепе, а за отказ вы­полнить это их требование посадили его в тюрьму.

Как правящий архиерей Полтавской епархии Преосвященный Феофан участвовал в работе Всероссийского Поместного Собора 1917-1918 гг. Всеми признанному ученому епископу было поруче­но председательство в подкомиссии, занимавшейся рассмотрением возникшей в 1912 году среди братии русского афонского Свято-Пантелеимонова монастыря ереси «имяславцев»123. Кроме разобла­чения самого лжеучения, возглавляемая владыкой Феофаном ко­миссия должна была сформулировать официальное богословское определение о почитании Имени Божия. Однако революционные события помешали довести до конца эту работу, В изданных тво­рениях Преосвященного Феофана последний раздел, озаглавлен­ный «Имя Божие», содержит подборку цитат из сочинений святых отцов, касающихся данного вопроса.

Сохранилось еще одно свидетельство о событиях, проис­шедших на Всероссийском Соборе 1917-1918 гг., которое ярко ха­рактеризует епископа Феофана как человека твердого в своих убе­ждениях. Тогда «модернисты почтительно задали ему вопрос: «Если Вы, владыко, не уступите стремительным волнам времени… с кем Вы останетесь? Один останетесь!». На что владыка кротко заметил: «Я останусь со святым князем Владимиром, просветите­лем Руси, с преподобными Антонием и Феодосием Печерскими чу­дотворцами, со святителями и чудотворцами Московскими, с пре­подобными Сергием и Серафимом…»124. Такая бескомпромисс­ность владыки Феофана все больше и больше укрепляла его авторитет. В этом же 1918 году и, видимо, на этом же Соборе он был удостоен сана архиепископа125.

На чужбине

События гражданской войны вынудили многих архиереев, в том числе и архиепископа Феофана, покинуть свои кафедры. Из-за невозможности регулярной связи с Патриархией в различных об­ластях, занятых белыми армиями, создавались местные органы Временного Высшего Церковного Управления, В мае 1919 года та­кое ВВЦУ было образовано на юго-востоке России. После эвакуа­ции из Новочеркасска в Крым в его состав вошел архиепископ Полтавский Феофан. Здесь, в Крыму, он пробыл вместе с другими архиереями до 1920 года. Очень скоро после эмиграции ему при­шлось вновь приехать на Родину для воодушевления обреченного белого движения. Все большая очевидность грядущего поражения белой армией естественно сопровождалось подъемом религиозно­сти среди тех, кто еще оставался на крохотном клочке уходящей Православной России. По просьбе бывшего министра иностранных дел Струве «из Сербии при содействии епископа Феофана» сюда была привезена икона Божией Матери Курская-Коренная126. Но эта доставка чудотворной иконы оказалась необходимой лишь для бла­гословения дальнего пути еще одной волны эмигрантов. На этот раз владыка Феофан оставлял Россию навсегда.

Многочисленность русских эмигрантов православного веро­исповедания требовала организации их церковной жизни в новых условиях. Ввиду этой необходимости русские архиереи (-беженцы) составили свой первый Собор, который переименовалт Южное Церковное Управление России в Высшее Русское Церковное Управление заграницей127. Это совещание состоялось 19 нояб­ря 1920 года на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» в Константинопольском порту128 в составе митрополита Антония (Храповицкого), митрополита Платона (Рождественского), архи­епископа Анастасия (Грибановского), архиепископа Феофана (Быстрова) и епископа Вениамина (Федченкова)129.

Оставляя на суд историков и канонистов вопрос дальнейшего формирования Русской Православной Церкви Заграницей, нам важно отметить, что до вступления в богословскую полемику с гла­вой Синода РПЦЗ личность владыки Феофана воспринималась за­рубежными архиереями совершенно иначе, нежели после его кри­тики «Догмата Искупления» митрополита Антония. «Мы имеем все основания, – писал архиепископ Аверкий, – считать владыку… Фео­фана одним из главнейших и наиболее последовательных и строго-принципиальных идеологов нашей Русской Православной Церкви Заграницей». Этой идеологией, как он считал, является «строгое бескомпромиссное хранение святой Православной веры, с безус­ловным отвержением не только явных ересей, но и всякого совре­менного модернизма, вольнодумства и либерализма, подкапываю­щих нашу святую веру и стремящихся сделать ее «солью обуявшей»130. Пройдет несколько лет, и эта «идеология» претерпит зна­чительные изменения. А пока архиепископ Феофан во время отсут­ствия митрополита Антония как старейший и авторитетнейший ар­хиерей «исполняет должность председателя Синода»131 .

Весной 1921 года владыка Феофан в числе других архиереев эмигрантов переезжает в Югославию132. Очевидец тех событий ие­ромонах Киприан запечатлел облик Преосвященного владыки Феофана во время его пребывания в сербском монастыре святой Параскевы: «… среди всей… братии, среди этих русских иноков стоит маленькая фигура святителя. Трудно говорить о таких людях, трудно даже подойти. С особым благоговейным трепетом склоня­ешься в земном поклоне перед ним, прося благословения. И, не смотря в его лицо, принимаешь широкое его осенение маленькой, суховатой рукой, немного отрывистое и резкое. И особенно стано­вится благоговейно, если взглянуть в его лицо: немного припухлая, точно детская, верхняя губа, черная маленькая бородка, длинные волнистые волосы почти до пояса, слегка раскосые глаза, надвину­тый клобук. Великий постник, молитвенник, человек той особой духовной жизни, уже увидевший те высоты и лазурные светлые да­ли, которые видимы им, этим полуземным людям, этим ангелам во плоти, уже живущим не здесь»133.

Через четыре года архиепископу Феофану вновь пришлось сменить место жительства. Получив приглашение от двух своих бывших учеников, болгарских митрополитов-синодалов, он пере­ехал в 1925 году в Болгарию. Священный Синод Болгарской Церк­ви разместил русского архиерея в здании Синодальной Палаты (София). Летом обычно «он жил в пяти километрах от Варны на даче, которую для него снимала Варненская русская церковь»134, здесь он преимущественно занимался богословскими литератур­ными трудами «догматического, экзегетического и аскетического содержания»135. Архиепископ Аверкий сообщает, что здесь Преос­вященный богослов «составлял по особой, им самим разработанной системе новую редакцию «Добротолюбия», чрезвычайно практич­ную, удобную для пользования; составлял также «Добротолюбие русских святых», весьма интересное, оригинальное толкование на Апокалипсис»136, Однако ничего из перечисленных сочинений ар­хиепископа Феофана нам отыскать не удалось. Отсутствуют назва­ния этих трудов и в «Описи рукописей архиепископа Феофана, бывшего Полтавского»137.

К болгарскому периоду жизни владыки Феофана относятся и имеющиеся в нашем распоряжении его проповеди. Большинство из них, наряду с нравственной направленностью, пронизаны догмати­ческим учением. Такое сочетание не случайно, т.к. архиепископ Феофан – не кабинетный богослов, а практик. Он опытно усвоил учение святых отцов о том, что «Господь называет блаженными не просто учащих, но тех, которые сначала через исполнение запове­дей удостоились прозреть и увидели в себе просвещающий и бли­стающий свет Духа и благодаря ему в этом истинном видении, зна­нии и действии познали, о чем следует говорить и чему учить дру­гих. Ибо стремящимся учить надлежит… сначала возвыситься, что­бы, говоря о том, что не познали, они не прельстили и не погубили вместе с теми, кто верят им, и самих себя»138.

В этот же период в 1926 году архиепископ Феофан счел сво­им епископским долгом своевременно высказать критическое суж­дение и свое категорическое несогласие с интерпретацией митро­политом Антонием (Храповицким) православного учения о спасе­нии человека крестными страданиями Господа нашего Иисуса Христа. Впервые эта трактовка была изложена в 1917 году, тогда еще архиепископом Антонием в статье «Догмат Искупления», А через два года вошла в составленный им же «Опыт христианского православного катехизиса».

Трагические события в России 1917-1919 гг. не оставляли возможности для богословского обсуждения этих взглядов владыки Антония. Повторное издание этих сочинений в Сремских Карловцах и последовавшее за этим постановление Синода Русской Пра­вославной Церкви Заграницей «о замене «Пространного Катихизиса» митрополита Филарета Московского «Опытом Катихизиса» митрополита Антония (Храповицкого) в качестве учебника в рус­ских школах за границей»139 не позволило владыке Феофану укло­ниться от обсуждения этого важнейшего в православной догматике вопроса. Вначале он вместе с архиепископом Серафимом (Соболевым) приезжал в Карловцы, «чтобы убедить митрополита Антония отказаться от неправильных мыслей в его «Догмате Иску­пления»140. А затем они подали «Заявление в Русский Архиерей­ский Заграничный Собор»141 о своем несогласии с нововведениями митрополита Антония. Данное «Заявление» было сопровождено основательным докладом Преосвященного Феофана. Эта напря­женная богословская полемика будет подробно рассмотрена нами в одной из глав настоящей работы как имеющая важное значение для современной богословской науки.

Еще одним источником, позволяющим делать немаловажные заключения о богословских воззрениях архиепископа Феофана, яв­ляются его проповеди, относящиеся по преимуществу к болгарско­му периоду жизни Преосвященного владыки. Из этих слов «ясно видно благоговение святителя Феофана Полтавского перед святы­ми отцами, его святоотеческая выучка и сверхъестественное сми­рение, заставлявшее его не говорить ни единого слова от себя лич­но… что, кстати, характерно для великих хранителей православного Предания, даже для столь великих богословов, как архиепископ Феофан»142.

Таким образом, годы, проведенные Преосвященным Феофа­ном в Болгарии, явились наиболее плодотворными в богословско-литературной деятельности владыки. Болгарский период его жизни сменился в 1931 году на французский.

Переехав во Францию, архиепископ-богослов поселился в доме своих питерских друзей в местечке Кламар (пригород Парижа). Но, заметив за собой слежку и почувствовав опасность, влады­ка Феофан перебрался в 1939 году в местечко Лимерэ на Луаре. Сюда его пригласила бывшая полтавская помещица Мария Федченко, В ее небольшой усадьбе в меловых пещерах и поселился ар­хиепископ-аскет. Это были «три продолговатых, высоких, пра­вильно высеченных пещеры, – вспоминает один очевидец, священ­ник Феодор И.. – В одной помещалась келья владыки, она же его домовая церковь. В остальных пещерах – сельскохозяйственный склад… В келье владыки два его фотографических портрета, Биб­лия со вложенными сухими цветами, собранными на Дивеевской канавке, и другими священными вкладками, ящик с мощами, может быть до двадцати четырех в золотых сосудиках, и многое другое из священных реликвий»143. Жизнь в пещерах сделала его совершен­ным отшельником. Подражая глубоко почитаемому епископу Фео­фану, Вышенскому Затворнику (в то время еще непрославленному), архиепископ Феофан совершал в своем уединении ежедневно Бо­жественную литургию. Последние месяцы своей жизни владыка Феофан сильно болел. Его слабое здоровье подрывалось еще и строгим аскетическим образом жизни. Скончался Высокопреосвященнейший архиепископ Феофан 19 февраля 1940 года144.

В ходе работы мы обнаружили некоторые неточности в да­тировке последних лет жизни архиепископа Феофана в новейших справочных изданиях и считаем своим долгом указать на эти ошибки. Так, Церковно-научный центр «Православная энциклопе­дия» в списках «Архиереев Русской Православной Церкви (1700-1917)», помещенных в первой части восьмой книги Истории Рус­ской Церкви указывает на то, что архиепископ Феофан (Быстров) находился «с 1919 года на Афоне» и скончался 6 февраля 1940 года»145 – По всей видимости, сотрудники этого центра заимствовали такую информацию у митрополита Мануила (Лемешевского), кото­рый, кроме того, местом кончины владыки Феофана называет тоже Афон146. Более значительные искажения в дате смерти архиеписко­па Феофана встречаются в справочном издании «Очерки Истории Санкт-Петербургской епархии», где говорится, что он «окончил земной путь в 1943 году»147, а также в некоторых других биографических статьях148.

Мирно скончавшись на шестьдесят шестом году жизни, вла­дыка Феофан был погребен на общественном кладбище в местечке Лимерэ под номером 432. Как ни странно, митрополит Евлогий, узнав о смерти архиепископа Феофана, прислал телеграмму с ука­занием хоронить его «как простого инока»149. Но это нисколько не умалило его архиерейского достоинства, ведь, будучи епископом, он всегда оставался иноком.

Примечания и сноски

1Аверкий (Таушев), архиепископ. Высокопреосвященный Феофан, ар­хиепископ Полтавский и Переяславский. К столетию со дня рождения: 1872-1972. – Jordanvill, 1974. С. 22.

2Святитель Феофан Полтавский (1874-1940). О благодати Божией. -СПб.: Православная Русь, 1996. С. 4.

3Глубоковский Н.Н., проф. Вера и богословие. Пит. по: Сосуд избран­ный / Сост. М. Склярова. – СПб., 1994. С. 95.

4Кусков Н. К вопросу об истолковании догмата Искупления, как его предложил блаженнейший Антоний, митрополит Киевский и Галицкий. Цит. по: Никон (Рклицкий), архиеп. Жизнеописание блаженнейшего Антония, ми­трополита Киевского и Галицкого. – Нью-Йорк: Изд. Северо-Американской и Канадской епархии, 1961. Т. 8. С. 190.

5Вениамин (Федченков), митрополит. Записки епископа. Ч. III. Маши­
нопись на правах рукописи – Ростов-на-Дону, 1955. С. 106.

6Там же. С. 127.

7Аверкий, архиеп. Указ. соч. С. 28.

8   Вениамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. – М.: От­чий дом, 1994. С. 50.

9Лосский В. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Дог­
матическое богословие. – Киев, 1991. С. 121.

10Глубоковский Н.Н., проф. Указ. соч. С. 98.

11Ср.: Бэттс Р., Марченко В. Духовник Царской Семьи святитель Фео­фан Полтавский, Новый Затворник. – Изд. второе, испр. и доп. – М.: Братство Преподобного Германа Аляскинского, 1996. С. 11. Соколова Л.И. Предисловие // Святитель Феофан Полтавский, новый затворник. Творения. – СПб.: Общест­ во святителя Василия Великого, 1997. С. 3. Вениамин (Федченков), митропо­лит. Записки епископа. С. 83. Его же. На рубеже двух эпох. С. 400. Святитель Феофан Полтавский. О благодати Божией. С. 3. Аверкий (Таушев), архиеп. Указ. соч. С. 4. Manuil (Lemesevskij), metropolit. Die Russischen Orthodoxen Dischofe von 1923-1965. – Erlangen, 1989. P. 375. Воронов Л., прот., проф. Преосвященный Феофан (Быстрое) – Ректор Санкт-Петербургской Духовной Ака­демии (1909-1910) // Вестник Ленинградской Духовной Академии. 1990. № 1. С. 19. Состав Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода и Рос­сийской Церковной иерархии на 1916 год. – СПб.: Синодальная типография, 1916. А также: вид на жительство – ксерокопия, настоящая работа. С. 53. И надгробие – фото на с. 57-58.

12Родители архиепископа Феофана похоронены на Волковом кладбище г. С.-Петербурга.

13Вениамин (Федченков), митрополит. Записки епископа. С. 83. Ср.:
Бэттс Р., Марченко В. Указ. Соч. С. 11-12.

14Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 83.

15Аверкий, архиепископ. Указ. Соч. С. 12.

16Краткая записка о С.-Петербургской Духовной Семинарии за сто лет
(1809-1909). – СПб., 1909. С. 30.

17Парийский Л.Н. К 150-летию Ленинградской Духовной Семинарии //
ЖМП, 1959. №11. С. 39.

18Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 83.

19Воронов Л., прот. Указ. соч. С. 20.

20Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 104.

21Там же. С. 84.

22Эта работа была издана отдельной книгой и имеется в библиотеке
Московской Духовной Академии.

23Павловский И.Ф. Полтавцы. – Полтава, 1914. С. 21-22.

24Журналы заседаний Совета С.-Петербургской Духовной Академии за
1896/97 учебный год. – СПб., 1897. С. 155.

25Там же. С. 156.

26Цит. по: Воронов Л., прот. Указ. соч. С. 20.

27Прибавление к Церковным ведомостям. – 1909. № 9. С. 437. Памятная
книжка С.-Петербургской Духовной Академии на 1896/97 учебный год. – СПб.,
1897. С. 14. См. также: Metropolitan Manuil (Lemesevskij). Указ. соч. С. 375

28 Журналы заседаний за 1896/97 учебный год. С. 359

.29Там же. С. 360-374.

30Отчет о состоянии С.-Петербургской Духовной Академии за 1897 год
//Христианское чтение. 1898. Ч. 1. С. 368.

31Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 113.

32Очерки истории Санкт-Петербургской епархии / Редактор-
составитель – митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев).
– СПб.: Андреев и сыновья, 1994. С. 210.

33Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 83.

34Там же.

35Там же. С. 85.

36Памятная   книжка   С.-Петербургской   Духовной   Академии   на 1900/1901 учебный год. – СПб., 1901. С. 11.

37Там же. Ср.: Прибавления к Церковным ведомостям. – 1909. № 9. С.

437.

38Церковный вестник. – 1902. С. 229.

39Воронов Л., прот. Указ. соч. С. 21.

40Антоний (Мельников), митрополит Ленинградский и Новгородский.
К 175-летию Ленинградской Духовной Академии (1809-1984) // Богословские
труды. Юбилейный сборник, посвященный 175-летию Ленинградской Духов­
ной Академии. – М., 1985. С. 5.

41Вениамин (Федченков), митрополит. Промысел Божий в моей жизни.
– СПб.: Сатис, 1997.

42Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 87.

43Там же.

44Годичный Акт в С.-Петербургской Духовной Академии 17 февраля
1905 года. -СПб., 1905. С. 22.

45Прибавления к Церковным ведомостям. – 1909. № 9. С. 437.

46Кирилл (Гундяев), архиепископ Выборгский. Богословское образова­
ние в Петербурге – Петрограде – Ленинграде: традиция и поиск // Богословские

труды. Юбилейный сборник, посвященный 175-летию Ленинградской Духов­ной Академии. – М., 1985. С. 19.

47Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С.11.

48Там же.

49Памятная книжка… на 1900/1901 учебный год. С. 74.

50Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 88.

51Цит. по: Бэттс Р., Марченко В. Духовник Царской Семьи. С. 32.

52Шавельский Г., протопресвитер. Воспоминания последнего прото­пресвитера Русской Армии и Флота. Т. 1. – М.: Крутицкое Патриаршее подво­рье, 1996. С. 50.

53Соколова Л.И. Указ. соч. С. 5.

54Из записных книжек императрицы Александры Федоровны: выписки
из святых отцов. – М.: Сестричество во имя преподобномученицы Великой
Княгини Елизаветы, 1999.

55Отчет о состоянии С.-Петербургской Духовной Академии за 1906 год
// Годичный Акт в С.-Петербургской Духовной Академии 17 февраля 1907 го­
да. – СПб., 1907. С. 8.

56Русский паломник. – 1909. № 7. С. 115.

57Светозарский А. Митрополит Вениамин: жизнь на рубеже эпох // Ве­
ниамин (Федченков), митрополит. На рубеже двух эпох. С. 5.

58Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 108.

59Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. – М., 1994.
С. 182.

60Коковцов В.Н. Из моего прошлого (воспоминания: 1903-1919). Т. 2. –
Париж, 1933. С. 287.

61Жевахов Н.Д., князь. Воспоминания. Т. 1. – М.: Родник, 1993. С. 238.

62Там же.

63Вениамин, митрополит. На рубеже двух эпох. С. 134.

64Цит. по: Бэттс Р., Марченко В. Духовник Царской Семьи. С. 63.

65Вениамин, митрополит. На рубеже двух эпох. С. 134.

66Жевахов Н.Д., князь. Указ. соч. С. 239.

67Гиппиус 3. Маленький Анин домик // Наука и религия. – 1989. № 5.
С. 28.

68Шавельский Г., протопресвитер. Воспоминания последнего прото­пресвитера Русской Армии и Флота. Т. 2. – М.: Крутицкое Патриаршее подво­рье, 1996. С. 257.

69Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 17.

70Вениамин, митрополит. На рубеже двух эпох. С. 138.

71Шавельский Г., протопресвитер. Воспоминания последнего прото­пресвитера Русской Армии и Флота. Т. 1. С. 50.

72Вениамин, митрополит. На рубеже двух эпох. С. 142.

73Бэттс Р. Пшеница и плевелы: беспристрастно о Г.Е. Распутине. – М.: Российское отделение Валаамского общества Америки, 1997. С. 113.

74Жевахов Н.Д., князь. Указ. соч. С. 242.

75Бэттс Р., Марченко В. Духовник Царской Семьи. С. 68.

76Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 17.

77Церковный вестник. -1909. № 9. С. 268.

78Иванов А.И., профессор. Славный юбилей Русской Православной бо­
гословской науки и духовного просвещения (историческая записка, зачитанная
на торжественном собрании 2 марта 1959 года Ленинградской Духовной Ака­
демии, посвященном 150-летнему юбилею со дня ее основания). Машинопись.
-Б.м. и г. С. 12.

79Соллертинский, прот., проф. Опыт исторической записки о состоя­нии С.-Петербургской Духовной Академии. – СПб., 1910. С. 5-6.

80Церковный вестник. 1909. № 7. С. 221.

81Архив С.-Петербургской Митрополии. Фонд 1, опись 8, дело № 4.

82Церковные ведомости. – 1909. № 8. С. 47. Ср.: Церковный вестник. -1909. № 8. С. 238. Русский Паломник. – 1909. № 10. С. 162.

83Прибавление к Церковным ведомостям. – 1909. № 9. С. 437.

 

84 Церковный вестник. – 1909. № 9. С. 275.

85  См.: Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 6.

86Прибавления к Церковным ведомостям. – 1909. № 10. С. 452.

87Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 93.

88Составитель жизнеописания митрополита Антония (Вадковского) на­зовет эту речь «знаменательной». См.: М.Б. Антоний, митрополит С.-Петербургский и Ладожский. – Петроград, 1915. С. 72.

89Прибавления к Церковным ведомостям. – 1909. № 9. С. 405.

90Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 96.

 

91Церковный вестник. – 1909. № 10. С. 294.

92См.: Церковный вестник. – 1909. № 11. С. 333-334.

93Отчет о состоянии С.-Петербургской Духовной Академии за 1909
год.-СПб., 1910. С. 29.

94Катанский А., проф. Воспоминания старого профессора (с 1847 по
1913 гг.) // Христианское чтение. – 1917, июль – декабрь. С. 368.

95Состав Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода и
Российской Церковной иерархии на 1917 год. – СПб.: Синодальная типогра­
фия, 1917. С. 278.

96Состав Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода и
Российской Церковной иерархии на 1910 год. – СПб.: Синодальная типогра­
фия, 1910. С. 12.

97Чижов А.И. 175-летие Ленинградской Духовной Академии // ЖМП. –
1985. №2. С. 20.

98Иннокентий, иеромонах, Уржумцев П. Заслуженный профессор про­
тоиерей Михаил Кронидович Сперанский. Некролог // ЖМП. – 1984. № 12. С.
38.

99Там же.

100Воронов Л., протоиерей. Указ. соч. С. 24.

101Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 109.

102Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 27.

103Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 111.

104Церковный вестник. – 1909. № 25. С. 771.

105Церковный вестник. – 1909. № 52. С. 1623.

106Церковный вестник. – 1910. № 7. С. 215.

107Русский паломник. – 1912. № 31. С. 479.

108Manuil (Lemesevskij), metropolit. Op. Cit. P. 375. Ср.: Памятная книж­ка Императорской Петроградской Духовной Академии на 1915/1916 учебный год. -Пгр., 1915. С. 9.

109Церковные ведомости. – 1910. № 48. С. 441. Ср.: Церковный вестник.
-1910. №47. С. 1477.

110Соколова Л.И. Указ. соч. С. 6. Сравнивая эту цитату с другими ис­
точниками, нельзя не заметить плагиата: приведенные слова Л.И. Соколова до
буквальной точности заимствует у авторов книги «Духовник Царской Семьи».
См.: Бэттс Р., Марченко В. Указ. соч. С. 74

111Шавельский Г., протопресвитер. Указ. соч. Т. 1. С. 58.

112Церковные ведомости. – 1912. № 28. С. 271.

113Светозарский А.К. Указ. соч. С. 400.

114Вениамин, митрополит. На рубеже двух эпох. С. 165.

115Церковные ведомости. – 1912. № 51-52. С. 2073.

116Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 129.

117Это письмо приводит митрополит Вениамин в своих «Записках
епископа». С. 131.

118Церковные ведомости. – 1913. № 11. С. 119.

119Вениамин, митрополит. Записки епископа. С. 132.

120Там же.

121Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 29

122Указ. соч. С. 18.

123Булгаков С, протоиерей. Философия имени. – Б.м. и г. С. 5.

124Святитель Феофан Полтавский. О благодати Божией. С. 4-5.

125Смолич И.К. История Русской Церкви 1700-1917. – М: Изд. Спасо-
Преображенского Валаамского монастыря, 1996. Ч. 1. С. 739.

126Минц И. Врангелевщина // Красный Архив. Т. 39. – М.-Л., 1930. С. 3.
Ср.: Вениамин, митрополит. На рубеже двух эпох. С. 266-267.

127Троицкий С. В., профессор. О неправде карловацкого раскола. – Па­
риж, 1960. С. 95.

128Цыпин В., протоиерей. История Русской Церкви 1917-1997. – М.: Изд. Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1997. С. 555.

129Митрофанов Г., священник. Из истории Русской Православной Церкви XX века (К вопросу о взаимоотношениях Московской Патриархии и русской церковной эмиграции в период 1920-1927 гг.) // Христианское чтение. -СПб., 1991. С. 20.

130Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 20.

131Письма блаженнейшего митрополита Антония (Храповицкого). –
Джорданвилль, 1988. С. 97.

132Там же. С. 83.

133Киприан, иеромонах. Крины молитвенные. – Изд. Братства препо­
добного Серафима. Машинопись. Б.м., 1928. С. 12.

134Никон (Рклицкий), епископ. Жизнеописание блаженнейшего Анто­
ния, митрополита Киевского и Галицкого. Т. 5. – Нью-Йорк, 1959. С. 33.

135Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 26.

136Там же.

137Опись рукописей архиепископа Феофана, бывшего Полтавского. –
Машинопись.

138Преподобного отца нашего Симеона Нового Богослова, игумена
обители святого Мамаса Ксирокеркского Главы богословские, умозрительные
и практические. – М.: Зачатьевский монастырь, 1998. С. 18.

139Бэттс Р., Марченко В. Указ. соч. С. 146.

140Троицкий С. В. Указ. соч. С. 123.

141См.: Бэттс Р., Марченко В. Указ. соч. С. 146-159.

142Серафим (Роуз), иеромонах. Святые отцы: верный путь христианст­ва. – М.: Писатель, 1997. С. 8.

143Аверкий, архиепископ. Указ. соч. С. 28.

144Свято-Германовский Православный календарь: 1998. – Platina, Cali­
fornia, 1997. С. 11.

145Смолич И.К. Указ. соч. С. 739.

146Metropolit Manuil (Lemesevskij). Op. cit. P. 375.

147Очерки истории Санкт-Петербургской епархии.   С. 210.

148См.: Серафим (Роуз), иеромонах. Святые отцы: верный путь христи­
анства. С. 7.

149Бэттс Р., Марченко В. Указ. соч. С. 170.

 

Текущий номер:

СОДЕРЖАНИЕ НОМЕРА: